yeshe: (Default)
Нечаянно посмотрела пару серий нового сериала Гудини и Дойл. Странные впечатления. Наверное у каждого сериала есть заказчики, как например некие богатые демократы заказывают сериал, где мадам гос-секретарь становится президентом - типичный способ повлиять на предвыборную кампанию путем внедрения ассоциации героини с реальным персонажем. Или менталист, который упорно заявляет, что нет таких существ, как экстрасенсы. Этот новый сериал тоже явный подобный социальный заказ или по крайней мере озвучивание позиции. Два исторических персонажа расследуют "странные" преступления, которые якобы совершены при участии потусторонних сил или неопознанных явлений. В процессе идеи озвучиваются, но в конце серии опровергаются, и проблема всегда находит рациональное решение -- среди явлений простых, житейских и научно обоснованных. Двух просмотренных серий оказалось достаточно, чтобы уловить идею и направленность сериала. 

Однако как всегда в таком случае авторам не хватает ни головы, ни таланта. Вчерашняя серия была просто чем-то особо показательным. Сначала мальчик говорит про одну даму, что она его якобы убила, и даже приводит следователей к тому месту, где это произошло и где захоронено "его" тело. И мистер Дойл с увлечением рассуждает о возможности перевоплощения. Потом они находят, что в комнате мальчика был просто спрятан дневник покойного, и они понимают, что мальчик, начитавшись этого дневника, поехал крышей и решил, что он это тот самый юноша. Одно только авторы забыли - как же человек может занести в дневник, что он убит, причем выстрелом в голову, как показал мальчик, и даже "записать", где закопано его тело... Ну очень талантливый труп оказался... И это почему-то ни одному из участников расследования в голову не приходит...

В общем сериал оказался чем-то банальным и примитивным, с потугами на психоанализ, но исключительно собранным на коленке непрофессионалами. 

Зато с удовольствием смотрю Люцифера, на которого я опоздала и пропустила, но теперь буду ловить по мелочам. Без претензий на идею, сделанный по следам графических новелл, то есть ожидался вроде бы примитив, состоящий из каких-нибудь клише, но мне внезапно понравился. 
yeshe: (Default)

 Эпилог

Прошло время, как говорят в сказках.

Габриель получил повышение. Женился. Жена его не такая эффектная внешне, но добрая и заботливая женщина, у них родились двойняшки, девочки. Так что у Эрика теперь две сестры. Эрик почти поправился, он только еще заикается и ходит на терапию. Но учится хорошо и мечтает стать врачом. Отношения с Маркусом у Габриеля не разладились, но и не сложились до прежних. Скорее они оба разошлись по своим курсам как корабли и редко встречаются. Иногда звонят друг другу и поздравляют с праздниками и днями рождения.

Джастин уехал. Аэша закончила свое медицинское образование и прошла практику, но не захотела оставаться в Америке. Главным образом потому, что считала, что она куда больше нужна в своей стране. Джастин пытался ее уговорить, но не смог. Тогда они поженились и уехали вместе. В Африку, в Южный Судан. «Да», говорит он Маркусу по телефону, когда удается добраться до мест, где есть такая роскошь как телефон и интернет, «в Америке зарплата, удобство и все такое, а здесь я чувствую, что живу. Представляешь, если в Америке я увольняюсь с работы, то кто-то только обрадуется открывшейся вакансии. А здесь если я уйду, то кто заменит?» И ему не надо продолжать. Он работает в госпитале, единственном на много сотен миль вокруг. Время от времени он присылает Маркусу фотографии, сначала вдвоем с женой, потом женой и сыном, потом с женой, сыном и дочкой. Иногда он приезжает в отпуск, чтобы навестить родных, но главным образом чтобы уговорить Маркуса найти какого-нибудь спонсора, который поможет приобрести какое-нибудь медицинское оборудование. И у Маркуса всегда откуда-то находятся внезапные спонсоры и возможности.

Агента Дубчек пригласили в университет. Она обучает студентов, читает лекции и проводит практические занятия. Иногда работает консультантом и экспертом.

Карл Бек наконец нашел позицию в любимой Калифорнии, и шеф отрекомендовал его самым наилучшим образом. Кандидатов было много, и у него были не самые лучшие показатели и шансы, но ему почему-то повезло. Саймон чувствует себя неплохо, увлекается серфингом, учится в университете.

Стивену Трешеру пришлось тихо исчезнуть из отдела. Ему не простили утечки информации, но учитывая его заслуги в расследовании решили не преследовать в административном порядке. Он не очень жалеет об уходе, так как теперь он работает в команде Лукаса, сыщика Бианки. К тому же внезапный прогресс в личной жизни скомпенсировал потерю федеральных перспектив. Лукас вполне им доволен, поскольку парень настоящий гик и компьютерный гений, хотя и требующий постоянного внимания и контроля.

Адвокат Бианка Вайн смогла поставить свое дело так хорошо, что ее пригласили партнером в солидную адвокатскую фирму. И кстати ее тоже все устраивает в ее личных отношениях даже при том, что она существенно старше своей «половины».

Немзис Невилл как и говорила устроилась в Смитсониан на докторскую программу, читает какие-то лекции и ведет научную работу. Что-то этнографическое, касающееся древних культов, обычаев и религиозных практик. В отделе жалеют, что она сменила профиль, но она увлеклась не на шутку и не может оторваться. На новой работе ее ценят, и судя по всему она прекрасно справляется; за ее карьеру и будущее можно не беспокоиться. Она ходит в Теософское общество в Вашингтоне ДС, которое собирается в городской библиотеке Джорджтауна по субботам, и даже иногда читает там лекции по своей любимой теме. Она увлеклась йогой, любит поездки на океан и прогулки на морском воздухе. И кстати она совсем рассталась со своим парнем; в отделе начали поговаривать, что видят ее иногда в обществе агента Рейни…

Агент Ларри Кардоси потеряв своего патрона предпочел тихо исчезнуть сам. У него было достаточно связей, потому он перепрыгнул в какую-то госструктуру с загадочными функциями, которая словно создана для того, чтобы расходовать бюджетные деньги. Он выполняет какую-то якобы важную роль в каком-то сенатском комитете и задумывается о политической карьере. Тем не менее из отдела он ушел, в связи с чем на стене кубика агента Рейни кто-то поставил восьмой крест (два предыдущих символизировали практикантов). Агент Рейни сначала вытирал эти кресты, но потом ему надоело, и он перестал. Даже почувствовал полезность их, ведь странным образом никто больше не хочет с ним работать, хотя в отделе его очень уважают.

Агент Дебора Флетчер заняла место Барби. Да, конечно, агент Рейни опытнее и у него больше раскрытых преступлений, и впрочем не только у него, тем не менее, она была опытным и талантливым агентом с безупречной репутацией, и высокое начальство посовещавшись решило… По крайней мере это был куда лучший вариант, чем прежний.

Агент Рейни не расстраивается от всех этих перемен. Честно говоря он и сам хотел, чтобы Флетчер стала начальником отдела. А сам агент Рейни, как оказалось, начисто лишен всякого честолюбия, и ему гораздо спокойнее продолжать работать на своем старом месте и в своем прежнем статусе, так как он терпеть не может общение с инстанциями, начальников и подчиненных. И не известно, чего больше – начальников или подчиненных. Кстати, как и обещал, он положил заявление на стол шефа, но шеф это заявление порвал и повысил ему зарплату. К тому же Дебора приложила все свои таланты, чтобы уговорить его остаться. Она давно заметила, что если дать ему делать, что хочется и как хочется, то делу от этого только лучше. Потому она дала ему его желанную свободу, даже если он целый день складывает карточный домик или исчезает в какие-то странные поездки. Главное, что после этого он приходит с результатом. И это особенно важно, так как ему по-прежнему передают те холодные случаи, которые давно зашли в полный тупик.

Жизнь самого агента Рейни претерпела большие изменения. Во-первых, он перестал пить, и ему этого больше совсем не хочется. Во-вторых, он все же развелся (впрочем, что во-первых, а что во-вторых, не ясно). Бывшей жене он оставил дом и большую часть денег. Она конечно ужаснулась, увидев пулевые отверстия в стенах прихожей, но Рейни предложил ей деньги на ремонт. Деньги она взяла, но ремонт делать не стала. Он подумал, что ей доставляет удовольствие шокировать гостей, показывая эти дырки и рассказывая… бог знает что она там рассказывает. Может даже делает себя участником событий, и кто ее осудит? У кого еще есть такая достопримечательность в доме?

Мечта Лоры стать супругой пастора и первой леди церкви не то чтобы не сбылась, а скорее оказалась не такой интересной. Тайная любовь, выйдя на поверхность, вдруг перестала ее волновать. Долгая беседа по душам с предметом ее любви прошла болезненно, и оба решили, что лучше расстаться. У Лоры появились новые мечты и планы. Согласно последним слухам отдела ее иногда видят с бывшим агентом Кардоси в политическом свете. Она все еще красива и все еще блистает, особенно среди престарелых сенаторов и их супруг.

Сам агент Рейни снимает небольшую меблированную квартиру в зеленом уголке Мериленда, неподалеку от индийского храма. Он все еще чувствует себя неловко приходя туда, потому что так и не стал верующим, он по-прежнему подсмеивающийся скептик. Но его там очень уважают, а ему просто приятно бывать среди людей, которые хоть и не думают как он, но хотя бы выглядят. Ему интересно узнавать традиции и участвовать в праздниках. Все же, говорит он, это жизнь народа, которому я в какой-то мере принадлежу. Он никому не говорит, что увлекся мантрами и медитацией, но занятия йогой стал посещать открыто. А еще он купил себе яхту, и многие выходные теперь проводит на океане. Иногда его навещают дети, и неожиданно он заметил, что их отношения стали гораздо лучше безо всяких его на то усилий.

Время от времени агент Рейни приходит к Маркусу Левину. Сначала эти визиты он объяснял для себя тем, что надо присматривать за человеком, который является чем-то вроде оружия массового поражения. По крайней мере несет в себе такой потенциал. А потом они просто подружились. Тем более, что у них есть тема для разговоров, которую они стесняются выносить на любую другую публику. Впрочем, есть человек, с которым им обоим интересно беседовать, потому они иногда ходят в гости к одному старому раввину, Арие Вайзману, который живет неподалеку. Рейни обычно приносит какой-то экзотический чай, они заваривают его в экзотическом чайнике и беседуют о жизни, о детях, о политике, и о чем-то странном с точки зрения других людей…

 

Маркус и Софи живут все в том же старом доме. Сначала Элена жила с ними и ухаживала за крошечной Софи, потом она вышла замуж и переехала к мужу, который живет неподалеку. Маркус помог ей устроиться работать в детский сад, тот самый, куда он отдал Софи. Так что Элена совершенно счастлива.

Маркус любит этот район, в котором он вырос. Здесь по соседству еще стоит тот дом, в котором он провел первые несколько лет своей жизни. Дом, который помнит их семью. Маркус часто смотрит на тот домик и даже говорит ему «привет». Наверное он мог бы выиграть в лотерею и купить его, но зачем? Нельзя же вместе с домом купить обратно свое детство.

Еще он перешел на работу в местное отделение скорой помощи, и учитывая его стаж и опыт работы, это было нетрудно. Ему не приходится долго ездить на работу, и у него теперь светло-голубая униформа. Он также узнавал в местном госпитале, там сказали, что готовятся расширяться и скоро могут открываться позиции, так что все может быть… Но он еще не решил, хочет ли он переходить в госпиталь. Он для себя понял, что первые минуты после происшествия – самые важные, и он может гораздо больше помочь. И к тому же он так и не получил заветный диплом врача. Можно выиграть деньги, но нельзя выиграть свободное время, а его свободное время теперь безраздельно принадлежало Софи.

Его напарница по работе – мощная темнокожая женщина по имени Шана. Ей почти шестьдесят, и она практически всю свою жизнь проработала на скорой и именно в этом районе на этой станции. И она тут всех знает. В их первый совместный рабочий день она сказала решительным голосом:

– Я не знаю во что ты веришь, но я и мой напарник всегда начинаем день с молитвы. И так было все мои годы работы, и так будет до самого конца! Дай мне свои руки!

Маркус не возражал. Он улыбаясь протянул ей руки, и она взяла его ладони и произнесла:

– Дорогой боже, Иисус Христос, молю тебя, пусть сегодня будет спокойный день, пусть минует всех болезнь и несчастье, беда и напасти, а если что случится, то спаси, исцели и даруй спасение всем душам. Амен.

Маркус улыбался и тоже сказал «Амен» в конце.

– Ну что? – спросила она пытаясь расшифровать его улыбку, – готов к работе?

– Я тоже хочу, – сказал Маркус.

– Что? – удивилась она.

– Сказать молитву.

– А… хорошо… – осторожно ответила она, пытаясь понять, насколько он серьезен.

А он всегда чуть улыбался, потому понять было невозможно. И они продолжали держаться за руки как маленькие дети.

– Мимини Михаель, умисмоли Гавриель… – начал Маркус.

– Стоп, стоп, стоп, – перебила она, – Что это за молитва?

– Это еврейская, – ответил Маркус.

– Я хочу знать перевод, – решительно потребовала Шана.

И он рассказал. Она подумала и сказала, что ей даже нравится. И признала за ним право на «его молитву».

Конечно она любила командовать. И придирчиво надзирать за всеми его действиями. И молитвенно относилась к протоколу. И сколько бы лет практики у него ни было, у нее все равно было больше, потому он был для нее не более чем практикант. Как впрочем и все ее предыдущие напарники. Но ее настроение постепенно изменилось со скептического и возмущенного «с чего ты это взял?» на удивленное «откуда ты это знал?!» Маркус терпеливо объяснял, стараясь, чтобы это звучало как учебник и конечно придерживался протокола.

И кстати теперь он больше не ходит растрепанным, так как Шана за этим следит очень строго и во-время напоминает ему, что пришла пора постричься. Он благодарит ее и на выходные идет в парикмахерскую. Он вдруг понял, что иметь короткую стрижку очень удобно – ведь можно вообще не причесываться, и никто этого даже не заметит…

 

Собственная личная жизнь Маркуса все не складывается. Он пытался заводить отношения с другими женщинами, но пока Софи была маленькая, старался больше уделять внимания ребенку. Когда Софи исполнилось три Маркус попытался познакомить ее со своей подругой, но первый же вечер знакомства закончился печально. Софи надулась, отказалась слушать сказку и даже общаться. Маркус не стал уговаривать Софи, вместо этого грустно сказал подруге, что наверное слишком рано, и что надо дать девочке еще время. Подруга ушла обидевшись. Но Маркус помнил, какое сильное чувство незащищенности и одиночества возникло у него самого, когда его отец привел в дом женщину, которую он, Маркус, не мог принять.

Они встречались еще какое-то время, но отношения были все холоднее. Однажды пытаясь их спасти, Маркус постарался подготовить Софи, пообщаться с ней, объяснить… Софи дулась какое-то время, потом нехотя согласилась, но в назначенный день женщина упала на работе и вывихнула ногу, и вечер отменился. Забирая дочь из детского сада Маркус увидел ее торжествующее выражение лица и почуял недоброе. Вечером он сел у камина, посадил Софи на колено, они подкладывали лучинки в огонь, обсуждали дела, и он думал что же делать. Потом решился и объяснил, что то, что она сделала это нехорошо. И так делать больше не надо. Он рассказывал о своей работе, о том, как он спасает людей, и как это важно, чтобы кто-то помог, когда у тебя несчастье. И что нехорошо причинять другим боль. Но как он ни старался, она все же надулась. И он понял, что нужно Решение. И сказал, что если Софи что-то не нравится, то не надо делать ничего плохого, надо просто сказать.

– И она больше не придет? – спросила Софи решительно.

– И она больше не придет, – ответил Маркус со вздохом.

Софи помолчала и сказала, что не хочет, чтобы приходила эта женщина.

И Маркус принял. На том его роман и закончился.

Потом Элена спросила разрешения брать Софи в церковь по воскресеньям, и Маркусу эта идея не очень понравилась. Однако он подумал, что действительно пришло время им начать какую-то общественную жизнь. И по пятницам по вечерам стал водить дочь в синагогу. И еще иногда ходил с ней в ту студенческую буддийскую группу, в которую ходила Кицунэ, хоть там уже никого из старых знакомых не осталось. Он подумал, что Китти это было бы приятно.

У Софи появились подруги и обожательницы всех возрастов. Ее заваливали игрушками на дни рождения и праздники, а у пожилых леди в синагоге появилось новое хобби – найти Маркусу пару. Он посмеивался, но в конце концов действительно начал встречаться с одной приятной молодой женщиной. И так же несколько месяцев после начала отношений он пригласил ее в дом, предварительно поговорив с Софи. Та согласилась, была более общительна, изучала ситуацию. Ничего не сказала отцу, но он почувствовал, что что-то не так.

– Софи, – спросил он осторожно, – ты не сделаешь ничего плохого?

– Нет, – сказала она невинно хлопая глазами, – А хорошее можно?

И Маркус удивился и ответил, что наверное можно. И вскоре пожалел. Потому что через короткое время его подруга прибежала совершенно счастливая: она подавала заявление на более высокую позицию, и ее взяли. И эта работа находится в другом штате. Она конечно приняла ее без размышлений. И спросила Маркуса, не хочет ли он переехать с ней, но он не захотел. Они хорошо простились, пообещали быть на связи, но кто держит такие обещания? Да и зачем?

И вечера Маркуса снова безраздельно принадлежали дочери.

Однажды во время вызова на пожар, Маркус делал искусственное дыхание девочке, вынесенной из огня, и вдруг увидел Софи, стоящую неподалеку и испуганно наблюдающую за его действиями. И поскольку люди вокруг пробегали сквозь нее, он понял, что Софи на самом деле не здесь, она где и полагается ей быть, в детском саду. Мысленно он стал ей рассказывать что он делает, стараясь звучать настолько спокойно, насколько можно в такой ситуации. И она услышала и действительно успокоилась. И вскоре исчезла. Вечером она его расспрашивала, и он отвечал.

Иногда после этого он видел ее снова во время особо тяжелых происшествий. Она видимо ощущала его состояние и приходила. И странным образом он чувствовал, что ее присутствие помогает.

Однажды ночью пришла Абигейл, дочка Тали. Где-то там далеко у нее была очень высокая температура, и Маркус нянчился с ней полночи. Проснулась Софи и спросила, кто это. Маркус объяснил, что это его друг – маленькая девочка, которая сейчас очень болеет. И Софи тоже стала ее «лечить». И под утро Абигейл исчезла, и Маркус почувствовал, что там уже все хорошо.

Однажды он увидел Софи с мальчиком. Они выходили вместе из детского сада и улыбаясь шли ему навстречу – и было странное ощущение, что он уже его знает. Но прошло какое-то время, прежде чем он понял, что это его сын.

– Рафаэль, – сказал он улыбаясь, так и не привыкнув к его имени.

Мальчик улыбнулся и исчез, оставив радость вокруг.

– Мы играем вместе, – сказала Софи немного извиняясь, – ему скучно одному.

– Это хорошо, – сказал Маркус, – Мама говорила, что он может снова родиться где-нибудь. И у него могут быть новые мама и папа.

– А у нас? – спросила она требовательно.

– Не получится, – сказал Маркус, – у нас только папа.

И Софи замолчала глубоко задумавшись. И Маркус снова подумал, что возможно он сказал что-то… С этой девочкой нужно очень осторожно выбирать слова. И даже мысли. Но вечера Маркуса по-прежнему принадлежали ей, хотя теперь их разговоры были… В общем, если вы не воспитывали такого ребенка, то вам будет трудно это понять.

Пока однажды…

 

 * * * *

Бывают такие события, которые делят время на до и после.

И был конец смены, буквально двадцать минут до ее окончания.

– На выезд! – Шана поднималась на водительское сиденье, – Что-то случилось у Питерсонов!

Семья Питерсонов жила по соседству с Маркусом.

– Сердечный приступ? – Маркус пару раз предупреждал Дика, что нужно сбрасывать вес.

– Они не поняли. Они говорят ребенок звонил, скорее всего Лиза. Ей только шесть. Говорит Дику плохо. Или Рику… Кто такой Рик? Может у них гости? Поехали скорее.

Они доехали за пять минут, но Дик Питерсон стоял около дома невредимый и ужасно сконфуженный, похожий на Шрека в необъятной желтой футболке, старых шортах и шлепанцах.

– Я прошу прощения, Шана! Это все дети! Я уже позвонил и отменил, но было уже поздно.

– Лиза, что случилось? – воскликнула Шана таким тоном, каким говорят взрослые с маленькими детьми, стараясь одновременно выглядеть страшно и не испугать.

Лиза виновато опустила голову.

– Я хотела спасти Рика. Я сказала, что ему нужна помощь. Ведь он же тоже Питерсон, и ему плохо! И Майк сказал вызвать помощь.

Майк, которому было десять, стоял рядом.

– Я сказал пожарников… – пробурчал он, глядя исподлобья.

– Пожарники это если пожар, – ответила Лиза.

– Вы знаете, что обманывать нехорошо? – Спросила Шана их обоих.

– Знаю, – печально сказала Лиза, – А я не обманывала. И потом папа сказал, что если что-то сделал плохое, то нужно признаться. Вот я и призналась. И вообще это не плохое, я хотела спасти!

Маркус смотрел на девочку с улыбкой. Она была сконфужена, но не запугана, явно любимый ребенок любящих родителей. В доме все было хорошо.

– Ну так где же наш пациент Рик Питерсон? – спросила строго Шана, выпячивая грудь и упирая руки в бока.

И все посмотрели наверх, откуда раздался истошный мяв.

Рик, с легкой руки Лизы теперь Питерсон, сидел высоко на ветке высочайшего дерева в округе и изредка издавал вопли о помощи. Ему было около четырех месяцев, и был он полосатый сверху и белый снизу. Короче обычный почти взрослый котенок.

– О-о! – Сказала Шана, – и давно он там сидит?

– Почти сутки, – сказал Дик, – Вчера забрался. Мы думали он спустится сам, но он пока не может. Вот и не знаем, что делать. Но я не говорил им вызывать…

– Ладно, успокойся. Ничего страшного, – сказала Шана, довольная, что смена заканчивается без драмы. Потом повернулась к Маркусу, – Может и вправду вызвать пожарных?

Маркус улыбнулся.

– Сейчас я его сниму.

– Как?

– А вот как.

Он достал из машины куртку униформы, надел ее задом наперед просунув руки в рукава и сделав что-то вроде большого подола, который раздвинул и приготовил место, куда ловить кота.

– Ты что, смеешься?

Маркус улыбаясь подошел к дереву и позвал:

– Кити-кити-кити!

– Да ладно! – воскликнули одновременно Шана и Дик, – не пойдет!

– Мы уже звали, – сказал Майк, – Он не прыгает.

– Хотите поспорить? – улыбнулся Маркус.

– Да на упаковку пива, – ответил Дик.

– Готовь упаковку. Я великий заговариватель кошек! Кити-кити-кити!

И в тот же момент с истошным воплем котенок взлетел в воздух и вертя хвостом приземлился прямо Маркусу в «подол».

– Получай своего Рика Питерсона, – сказал он Лизе, протягивая ей возмутителя спокойствия.

Котёнок не стал ждать объятий девочки, он вырвался из куртки и галопом бросился в дом. Дети побежали за ним.

– Как ты это сделал?! – удивилась Шана.

– Я сказал «Кити-кити!»

– Ну серьезно!

Маркус только смеялся. Впрочем не только он.

– Ладно, – сказала Шана, – Считай, что смена закончилась. Поедем на базу за твоей машиной или хочешь прямо тут остаться? Я тогда завтра за тобой заеду.

Маркус снял фонендоскоп и пояс с рацией и отдал Шане, которая еще осталась обсудить что-то с Диком, и пошел в детский сад забирать Софи.

Он любил эту дорожку. Аллея шла мимо их дома, где они жили с Софи, потом чуть дальше мимо дома, где он вырос. И Маркус увидел около этого него коробки с вещами и мебельную машину. Кто-то въезжает, и это хорошо. Дом давно пустовал, и его было жалко, как родного человека. Появились жильцы это как появилась душа; дом оживает людьми.

А дальше дорожка в зелени деревьев поднималась к церкви, на крыльце которой он любил играть с Михаэлем по вечерам, когда отец возвращался с работы. С широкого крыльца была видна вся дорога, идущая от церкви сначала вниз, потом среди деревьев вверх на пригорок к автобусной остановке. И когда отец появлялся там на дороге и начинал спускаться с холма, они бежали к нему раскинув руки, и заходящее солнце освещало все оранжевым светом. И отец тоже улыбался и ловил их в свои большие руки. Они обнимались, и шли вместе домой. Теперь за тем пригорком был расположен детский садик, в котором училась Софи, и иногда проходя этой дорожкой Маркус вспоминал те моменты детского счастья, особенно когда солнце сияло тем же счастливым оранжевым вечерним светом.

И уже поднимаясь на пригорок Маркус почувствовал что-то странное, голова его закружилась и словно кто-то коснулся его плеча…

Он оглянулся, и увидел маленького мальчика, который бежит к нему протягивая руки. И словно мир перевернулся, и это было как его детство, как будто он сам бежит к отцу…

И вдруг он каким-то чудом знал, что этот мальчик – его отец.

Горло его свело спазмом, глаза наполнились слезами, он распахнул руки и опустился на колено, и мальчик вбежал в его объятия и обхватил его шею крепко-крепко. И Маркус стоял на этом залитом солнцем склоне среди деревьев и слышал, чувствовал всей своей душой любовь отца. И мгновение словно застыло…

Пока он не услышал знакомый до боли женский голос:

– Маркус, куда же ты убежал! Иди ко мне, мой хороший!

И сквозь радугу в глазах он увидел женщину в чем-то светлом и знакомое облако рыжих волос, и солнце просвечивало их золотым сиянием.

Она протягивала руки к нему и говорила тоненько:

– Маркус!

Потом вдруг после мгновения узнавания голос ее упал на октаву ниже, и она сказала почти шепотом:

– Маркус…

А он стоял с мальчиком на руках и почти не мог видеть сквозь слезы.

– Привет. Как жизнь? – наконец сумел спросить он, пытаясь проморгать пелену с глаз и выдавить спазм из горла.

– Хорошо, – сказала она тихо и почему-то смущаясь и поправляя волосы.

– Семья?

– А… – сказала она виновато улыбаясь и разводя руками, показывая на мальчика и на Абигейл, которая подбежала и теперь стояла рядом, глядя на него испытующе, – вот она, моя семья...

– Работа?

– Я ушла, – сказала Тали, и в голосе ее появились слезы.

– Почему? – обеспокоился Маркус.

– А ты не слышал? Весь университет об этом говорил.

– Я давно там не был. О чем?

– Алберт. У него начался роман со студенткой. И его попросили... Мы разошлись. Они уехали в Австралию, представляешь! Развод за две недели до рождения сына…

Голос ее задрожал и она отвернулась в сторону. Потом отдышалась и добавила:

– Продала дом. Слишком много грустного... Нашла работу здесь в колледже. Сняли жилье. А ты?

Маркус молчал, слова застряли в его горле. Как вдруг протокольный голос Шаны возник над его ухом.

– Он вдовец, мэм, его жена, бедняжка, умерла от рака.

Шана гордо смотрела как из рамы из окна машины скорой помощи. Они оба даже не заметили, как она подъехала и затормозила посреди пустынного склона.

– О Боже, как жаль… – сказала Тали.

– У него дочка, – продолжила Шана, – И он живет здесь, как раз рядом с вами. У вас все в порядке?

– Да, – ответила Тали не сводя глаз с Маркуса, – мой сын убежал. Вот поймали.

– Поймали? Ну и хорошо! Спасатели в действии! – прогремела Шана, обозревая ситуацию.

Ее по прежнему никто не замечал.

– Маркус, – сказала она тем же протокольным тоном, – леди переехала сюда, и ей наверное нужна помощь. Распаковать и все такое.

– Да, конечно, – Маркус начал приходить в себя, – Я только хочу взять Софи из детсада. И покормить, – И неожиданно добавил, – Пойдемте ко мне ужинать?

– Ах, да, – торопливо сказала Тали, – Детсад… я как раз хотела узнать, где здесь хороший детсад…

– Он самый лучший. И очень близко, – сказал Маркус.

Они пошли по дорожке, и даже не заметили, что машина скорой еще ползла какое-то время рядом, а Шана за рулем счастливо улыбалась; ей будет теперь что рассказать на станции.

Они шли и разговаривали. О чем? Конечно о детях! О чем еще могут говорить родители? Это бездонная, неисчерпаемая и спасительная тема – только начни. А потом они смотрели детский сад, и Софи показывала свои владения, одновременно наблюдая за новыми друзьями отца, а Тали жадно смотрела на Софи, и не могла понять своих чувств. Ревность к той женщине, которая была женой? Зависть? Растерянность? Но ведь она сама выбрала…

И Тали была вся в смятении. Она вдруг поняла, что это была часть его жизни, прошедшая без нее, и это удивило. Это было неправильно, это было… Ну просто неправильно! Как если ты выбираешь между двумя, и по прошествии нескольких лет твой избранник, который в глазах всех окружающих был по сотне параметров лучше, находит любовницу, а другой оказывается добрым семьянином только с другой… И она потерялась в вихре чувств. К тому же как каждая женщина, которой когда-то признавались в любви, она подсознательно думала, что без нее-то в его жизни не может состояться ничего хорошего. А оказалось, что может…

Она смотрела, каким удивительным человеком он стал. Или был всегда, только она не замечала? И она теперь терялась под его взглядом, и чувствовала себя словно она обычная старшеклассница рядом с самым обожаемым мальчиком школы…

А потом все возвращались впятером домой, и Софи бегала вдогонялки с маленьким Маркусом, внимательно наблюдая, чтобы он не споткнулся – ведь маленький же! А он был рыжий, кудрявый, с веснушками, и такой хороший, что Софи даже спросила, а не можем ли мы его оставить себе? А Маркус чуть не пошутил, что «только с мамой», но во-время остановился. Вспомнил, что с этой девочкой надо очень осторожно выбирать слова. И даже мысли. Смутился, извинился перед Тали, и она смеялась.

А потом малыш устал и опять забрался на руки к Маркусу, а девочки шли держась за руки и обсуждая шепотом какие-то свои девичьи секреты и содержимое карманов. Там всегда найдется несколько Очень Важных Драгоценностей и Удивительных Секретов.

И это была пятница, и они приготовили ужин как раз к тому времени, когда начинался Шабат. И сначала Софи не хотела уступать свое место старшей женщины в доме и право зажигать свечи, но потом она милостиво согласилась, и слушала и даже немного подсматривала как Тали читает молитву и как ее ладони кружат над пламенем свечей.

И тихий вечер наступил. Дети убежали в кукольный домик Софи, наполненный мягкими игрушками, и Абигейл в нем очень понравилось. Взрослые приходили их проведать, а сами все говорили и говорили… Наговорившись они замолчали, и думали каждый о том, почему же их разнесла судьба?

Потом оказалось, что девочки заснули на мягком полу домика, а маленький Маркус прибежал на колени к большому, и тоже заснул. А большой смотрел на него и слушал жизнь, как она летит как белая птица, пролетает, сгорает – и возрождается вновь…

«Ты знаешь…» мысленно сказал он Кицунэ и не придумал, что сказать еще. Она улыбнулась и ответила: «Знаю…»

«Ты знала», добавил он.

«Надеялась», ответила она.

Тали сидела рядом и тоже молчала. И вдруг ей до боли захотелось увидеть Маркуса с ребенком на руках – совсем маленьким, только что родившимся, похожим на него, на Маркуса… И он словно услышал ее мысли и поднял на нее взгляд… Такой пронзительно знакомый, чуть удивленный, чуть виноватый… И она смутившись захлопала ресницами. И подумала, а можно ли все начать сначала? И простит ли он ее когда-нибудь?

А он слушал мерное тиканье часов словно самой жизни и думал, и вспоминал… Как он страстно мечтал вернуть утерянное, впадал в отчаяние от невозможности этого, а оказалось – все так просто. Просто люби и мечтай, и спокойно иди в будущее, и все любимые и ушедшие как ты думал навсегда однажды вернутся. Чтобы сказать друг другу когда-то не досказанные теплые слова. И расстанутся, чтобы встретиться опять…

И вдруг он увидел, что однажды он возьмет на руки маленькую девочку и назовет ее Кицунэ… Но может и не девочку, может назовет ее по-другому, но это будет она. И еще увидел, что однажды позвонит Михаэль, и скажет, что открывается очень хорошая позиция, и его приглашают на интервью… «И знаешь, как раз рядом, где ты живешь… Где был наш дом… А ты не знаешь, его не продают?» И Маркус ответит, что пока его сдают, но кажется скоро выставят на продажу. И Михаэль обрадуется, и они вдруг начнут говорить и проговорят чуть ли не полночи… И Маркус уже знал, что Михаэль получит эту работу, и купит тот самый старый дом, и они переедут всей своей большой и шумной семьей. И что однажды они все снова будут вместе.

И большая птица жизни сделает еще один круг. И еще один…

Она ведет нас странными дорогами, чтобы научить чему-то, что мы еще не умели раньше, и полюбить тех, кого еще не полюбили… И в итоге окажется, что все мы, все человечество, это одна большая-большая семья…

И кто знает, может быть однажды придет время и люди это вспомнят, и утихнет всякая вражда, и исчезнут споры и ссоры, и забудутся обиды… А в бесконечной гирлянде появится еще один цветок, новая жизнь и еще одна новая сказка…

И птица жизни сделает еще один круг. Шехина, обнимающая этот мир белыми крыльями. Неостановимая, прекрасная, полная любви…





Вернуться в оглавление



yeshe: (Default)

Глава 100. Книга

15 февраля

В дверь постучали, и Маркус как всегда сначала слушал свои ощущения, а потом шел открывать. На сей раз ощущения были странные. Знакомые, которые когда-то были опасны, но на сей раз он этой опасности не чувствовал. И еще какие-то – тоже знакомые и тоже когда-то опасные…

– Добрый день. Как дела? – сказал агент Рейни. Он стоял и виновато улыбаясь смотрел на Маркуса, который держал на руках Софи.

Девочка в ответ разулыбалась. Она еще не очень хорошо держала голову, но настроение у нее явно было прекрасное. Маркус тоже улыбнулся:

– Хорошо. Как у тебя?

– Так же, – ответил Двейн, протягивая ему руку, – Я не по делам… У нас ничего против вас нет…

– Я знаю, – ответил Маркус и тоже улыбнулся, глядя испытующим взглядом, – Но я не пожимаю рук, ты извини…

– А… – ответил тот неловко убирая протянутую ладонь.

– Ты не понял, – Маркус покачал головой и вдруг у него появилось ощущение, что он может говорить открыто… – Если я до тебя дотронусь, я буду знать о тебе все. Я пока не умею закрываться от чужой… жизни, чужой информации, – и помолчав добавил: – И кстати ты тоже узнаешь все обо мне. Мне этого пока не хочется.

– А… Понятно, – ответил тот, испытывая облегчение.

 Он убрал руки глубоко в карманы и сразу вспомнил, как пожимал руку Конрада… Немедленно захотелось вытереть руки, по спине пошли мурашки, но потом наступило облегчение, что все наконец закончилось. Экспертиза показала, что это он, их Призрак. И эта черная страница была наконец закрыта…

– Да, это хорошо, – ответил Маркус проходя в комнату и кивком приглашая гостя внутрь.

– Ты же не дотронулся до меня, – сказал Двейн проходя следом. В голосе его звучало недоверие.

– Чтобы знать о других, не обязательно дотрагиваться. Ты же сам читаешь мысли и состояния других людей. Мог это делать и раньше.

Рейни почувствовал себя не в своей тарелке. Он привык быть наблюдателем, и оказаться с другой стороны было неожиданно. Словно его вытащили на свет из его укрытия.

– Что?! Что ты можешь знать обо мне? – тихо но чуть раздраженно сказал он.

– Задавай вопросы, – ответил Маркус улыбаясь.

– Ну хорошо! – ответил Двейн, все еще не в состоянии обуздать свои эмоции, – Что меня больше всего волнует?

– Больше всего?

– Да.

– Два вопроса, – ответил Маркус, – Первый, что делать с этой… проблемой… а скорее с этим даром, который на тебя свалился. Ответ: просто жить. Изучать себя, свои состояния, свои новые способности. Постепенно будет открываться понимание, умение. Владение… Постараться не наделать глупостей раньше чем… полностью научишься управлять. А второе… Ты хочешь чаю? – перебил он сам себя.

Он уложил Софи в кроватку, приготовил чай, и они сели за стол.

– И второе? – уже отчасти погасив свое напряжение спросил Двейн.

– Второе, – ответил Маркус глядя куда-то внутрь себя, – ты разрываешься между двумя женщинами. С одной тебя связывают чувства, с другой годы и дети. И ты не можешь решить…

– И что ты посоветуешь? – скептически усмехнулся Двейн.

– Ничего, – ответил Маркус, – Это твоя проблема. Могу только сказать, что видно со стороны. И ты сам это легко можешь увидеть в других, но в себе это заметить сложно. Когда особенно сильно врастешь в ситуацию.

Он вздохнул, помолчал и продолжил:

– Ты думаешь, что твоя жена тебя любила… А она любила свою мечту. Она так восхищалась твоим отцом, что почему-то решила, что ты пойдешь по тому же пути. Будешь пастором, а она будет первой леди церкви… И в глубине души ты это знаешь. И не можешь смириться с тем, что она никогда не любила и даже не знала тебя как такового. Она так и прожила с мечтой, а не с тобой. И потому ты пьешь. Чтобы хотя бы объяснить себе, почему ты, умный, красивый, талантливый человек для нее всего лишь неудачник, который не способен воплотить в жизнь ее мечту. Которая кстати ей самой уже не нужна…

– Чушь! – возмутился Рейни, неожиданно испытывая раздражение и неловкость.

Но Маркус уже не мог остановиться, словно он открыл какой-то кран, и оттуда хлынул поток, и он уже не мог его удержать в себе:

– И каждый раз, когда ты ее обнимаешь по ночам, ты чувствуешь, что она тебя не хочет. Даже когда приходит к тебе сама. И потому ты чувствуешь себя насильником. И испытываешь проблемы. Потому что читать людей это твоя профессия, и ты прекрасно это делаешь. И ты давно уже все почувствовал, но не можешь просто открыть на это глаза. И потому снова хочешь сбежать и напиться. Чтобы хотя бы объяснить себе, что это ты плохой, а она хорошая и жертвует собой ради тебя несовершенного. И еще чтобы ничего не предпринимать…

– Все! Остановись! – воскликнул Двейн.

И Маркус наконец замолчал, хотя он еще какое-то время дрожал от напряжения, постепенно успокаиваясь. Они сидели и слушали Софи, которая лежала в кроватке, гремела погремушками и издавала разные звуки. Наконец Двейн вспомнил, зачем он собственно пришел.

– Тут вот фотографии, – сказал он тоже успокаиваясь и протягивая свой телефон, – Мне медсестра дала. В тот день. Это твой сын…

– Спасибо, – тихо ответил Маркус.

 

И еще одна встреча состоялась вскоре.

– Папа, привет. Как у вас дела? – сказал Двейн входя.

– Все так же, – ответил старик вздохнув.

Он резко состарился за последние месяцы, но по крайней мере держался прямо.

– Познакомься, – сказал Двейн, пропуская гостя вперед, – его зовут Маркус. Мы хотели посмотреть… – добавил он неловко, – Можно мы пройдем к Эмили?

Она по-прежнему была на аппарате искусственного дыхания, и Маркус прошел к ее кровати. Он осторожно взял ее за руку и долго стоял задумчиво опустив голову. Потом словно очнулся, грустно покачал головой и тихо сказал:

– Ее время закончилось.

– Что? Откуда? Как? – тихо спросил старик, – как ты можешь это знать?!

– Папа, – ответил Двейн, – он знает, что говорит. Просто поверь. Ты меня столько раз уговаривал верить, я же тебя прошу в первый раз.

И отец принял. И слушал последние слова Эмили, которые ему передавал Маркус. А потом она попросила «отпустить» ее. Освободить от этого уже неработающего тела. И обещала ждать отца там, где для них готово место, и откуда она не торопится уходить. И отец наконец принял.

И когда они собрались уезжать, отец попросил подождать и ушел в свою комнату и через несколько минут вернулся с небольшим свертком. В нем в темно-красном бархате и голубом шифоне с золотой вышивкой оказался крошечный дорожный алтарь резного сандала с Лакшми и Ганешей. И Двейн был тронут до глубины души.

– Я не верю, – сказал он отцу, – и не могу стать верующим.

Но глаза у самого были влажные.

– Я знаю. И не надо. Но это память о Деви. Думаю, тебе это нужнее.

– Да, – ответил Двейн, бережно держа теплый ларец, источающий дивный аромат, – Спасибо…

– И вот еще, – добавил отец, протягивая ему папку, – Я говорил, что читал что-то. Посмотри.

Двейн открыл папку и увидел книгу, вернее обрывок старой книги, вернее даже старинной, которой может быть сотня или больше лет. Несколько жалких фрагментов рассыпающихся кластеров страниц без обложки и титульного листа.

Он не выдержал и начал читать, передавая прочитанные страницы Маркусу. Текст начинался с середины предложения:

 

…В семейном архиве которого автору удалось найти личные мемуары его родственника, в которых он описывает свои индийские путешествия, напоминающие путевые заметки мадам Блаватской. В частности лорд Р. рассказывает об одном почти исчезнувшем племени, которое ему посчастливилось найти в диких предгорьях севера Индии; они называли себя кулужун. Подобно тоддам и муллу-курумбам из Южной Индии, описанным мадам Блаватской, это племя тоже обладало необычными психическими способностями, но не принадлежало какой-то из определенных сторон добра и зла. Они могли творить и то, и другое, что им заказывали. Местные жители прибегали к их помощи как в хорошем, так и в плохом. Известно много случаев, когда кулужун привораживали удачу для заказчика или неудачу для его недруга или просто выполнение желания.

Лорд Р. признался, что конечно не поверил в выполнение желаний, но поскольку ему были интересны местные обычаи и обряды, он решил сделать «заказ». Он попросил, чтобы нашелся его старинный фамильный перстень. Перстень этот был семейной реликвией, перешедшей к нему от отца, но пропал еще в Англии много лет тому назад. Лорд Р. очень сожалел об этой потере. Впрочем, он даже не надеялся, что это желание сбудется. Тем не менее он заплатил, и ему было обещано, что через два-три месяца пропажа к нему вернется.

Однако прошли и два, и три месяца без всяких признаков находки, так что лорд Р. признался, что он посмеялся и забыл о происшествии, относясь философски к потере тех денег. Когда экспедиция …

…событие, которое он объяснить был не в состоянии.

Он вышел погулять по местному базару, и внезапно стал свидетелем погони за вором. Человек убегал, но толпа и несколько стражников настигли его и повалили на землю; что-то вылетело из рук этого человека, пролетело несколько футов и ударилось прямо о сапог лорда Р. Стражники скрутили вора и увели, и никто не обратил внимания на этот крошечный предмет. Лорд Р. наклонился и увидел около своего сапога перстень. Кольцо имело несколько специфических уникальных особенностей, и спутать его было ни с чем нельзя. Это был тот самый перстень, который пропал много лет назад в Англии. Хозяину было совершенно не понятно, каким путем его фамильная драгоценность могла оказаться в Индии, но тем не менее перстень к нему вернулся, и этот факт он не может отрицать.

Отвлекаясь от повествования, автор хотел бы заметить, что попросил члена семьи, фамилию которой он назвать не может в соответствии с пожеланием этой семьи, показать ему эту фамильную драгоценность. Это редкой красоты звездчатый сапфир, кабошон, оправленный в золото, и в орнаменте просматриваются элементы старинного герба семьи. Считается, что этот перстень был изготовлен в пятнадцатом веке в единственном экземпляре.

Семейство добавило некоторые подробности к этой истории, о которых лорд Р. тогда знать не мог. После его смерти один из старых друзей лорда посетил его поместье, и был поражен, когда увидел у молодого лорда этот перстень. Он не сказал, почему его это так взволновало, но через два года, незадолго до своей смерти, он написал письмо сыну лорда Р. с признанием, что когда он однажды гостил в поместье еще юношей он не выдержал искушения и украл этот перстень. За это ему было стыдно всю его жизнь, и он даже обдумывал, как вернуть это кольцо законному владельцу, но однажды проиграл его в карты другому офицеру. Впоследствии он узнал, что тот офицер уехал служить в Индию. Вся эта история конечно не объясняет ни в малейшей степени, как это кольцо могло вернуться прямо в руки владельца, тем не менее добавляет любопытные подробности…

…Адьяр, встречался и с самой мадам Блаватской. Глубоко впечатленный этой встречей, он рассказал ей об истории с кольцом и о том племени и попросил ее объяснений. Она ответила ему, что когда-то в древности это были жрецы, поклоняющиеся Рудре, хотя она думает, что это даже более древний культ; они славились тем, что могли, как они говорили, «приручать духов». Это очень опасное занятие, так как если в ауре человека оказывается посторонняя сущность, то она может полностью подавить волю самого человека. В мире, отрицающем развоплощенные сущности, это явление приписывают психическим болезням. Но многие сотни, а то и тысячи, лет назад служители культа сумели создать некую относительно безопасную форму «сотрудничества» с этими сущностями; те становятся чем-то вроде посредников между психическим миром и так называемым объективным, миром проявлений.

Окрестные племена называли этих сущностей демонами Рудры, или просто силой, а легенда самого племени гласит, что это не просто духи, а старейшины племени, которые отойдя в мир иной становятся его защитниками и посредниками в общении с миром божеств и демонов. Хозяева питают их своей жизненной энергией, в то время как духи защищают хозяина, выполняют его желания, приносят удачу, отвращают от него опасности, что делает хозяина во многом неуязвимым. Некоторым людям удавалось присвоить два, а то и три духа, но это чрезвычайно опасно для хозяина, как управлять колесницей диких тигров; нужна очень высокая дисциплина мышления.

Духи становятся зависимыми от человека, питаясь его жизненными флюидами и стремятся найти нового хозяина, потеряв прежнего. Сам хозяин не может никому передать своего духа по своей воле, так же как и дух сам по себе не может покинуть хозяина. Он переходит к другому только после смерти владельца, делая эту смерть порой чрезвычайно мучительной. Именно поэтому жители племени селятся группами, большую часть которых составляют члены семей и ученики носителя демона. Когда он близок к смерти все члены клана собираются в его доме и производят над ним своеобразный обряд. Они непрерывно начитывают особую мантру и наносят себе порезы на теле. В момент смерти демон покидает умершего и притягивается на запах крови одного из группы – и соединяется с ним до самой смерти нового владельца. Считается, что самое мощное соединение дают ранения в верхней части тела, особенно на голове.

Мадам Блаватская также заметила, что в некоторых окрестных народах осталась традиция наносить себе порезы и ранения, так как в какое-то время они видели, что люди обретают после этого странную силу. У других народов наоборот кровопролитие строго запрещено, чтобы предотвратить подобную передачу. Позднее реальный смысл обеих традиций был полностью утрачен и объяснен другими причинами.

Впоследствии племя потеряло знание о том, как «приручать» новых сущностей, оно только могло передавать потомкам уже «прирученных».

Лорд Р. упоминает, что мадам Блаватская также сказала, что часть племени ушла в Тибет, а отдельные кланы даже дальше. И если племя как таковое рассыпалось и ассимилировало, то прирученные силы все равно продолжают переходить от одного человека другому, в том числе проникая уже в другие народы. В частности у некоторых сибирских колдунов и шаманов отмечали подобные способности, которые правда существуют уже в значительно вырожденном состоянии. И когда такой колдун умирает, то к его дому люди боятся подходить. Много дней оттуда слышатся вой и крики. Однако смельчак, желающий получить Силу, может приманить ее на свою кровь, нанеся себе ранение.

Еще мадам Блаватская сказала, что каждый человек в принципе может развить в себе те же способности безо всякой «посторонней» помощи, и что она не хотела рассказывать об этом племени именно потому, что вместо развития своих естественных природных оккультных сил человек будет прибегать к поискам посторонней силы, и это чрезвычайно опасно, и может вложить сильное оружие в недостойные руки.

История изложенная лордом Р. была настолько поразительна, что автор перечитал все труды и письма мадам Блаватской и ее современников из Теософской ложи, но не нашел никаких намеков на данное племя. Автор также связывался со штаб-квартирой Теософского общества в Адьяре и с Лондонской ложей, но там тоже никто не мог сообщить никакой информации. Более того, к рассказу лорда Р. отнеслись скептически; за ним в определенных кругах давно закрепилась репутация человека со странно…

 

– И это все?! – нетерпеливо спросил Двейн, перелистывая рассыпающиеся страницы.

После пробела в двадцать листов начиналось что-то совсем другое – просто путевые заметки, но ничего более по теме. Много страниц впереди тоже отсутствовали. Не было ни обложки, ни каких других опознавательных знаков, по которым можно было бы узнать книгу.

– И это все, – ответил отец.

– Что это за книга? – спросил Двейн.

– Не знаю, – ответил отец, – Ни названия, ни автора. Ничего! Много лет назад собираясь путешествовать я перекапывал все, что мог найти об Индии. А наша университетская библиотека как раз вычищала свои архивы и выставляла старые книги на распродажу, выбрасывала совсем обветшалые. Все эти фрагменты географических книг, приготовленные для мусорного ящика я забрал себе. И это все, что там было…

«Вот тебе и раз-покойник, два-покойник», подумал Двейн.

Он перечитал и посмотрел на Маркуса, который тоже прочел и положил листы на стол. Оба долго молчали и думали о своем.

Все шарики наконец падали в свои лунки, и все становилось очень понятно. И к счастью им не надо было никого убеждать, что все это может быть на самом деле…

 

На следующие выходные семейство Рейни снова собралось вместе. Всей своей большой командой, с женами, мужьями и детьми. Приехала Лора и даже Ума и Ашок. Приехали все. Семья попрощались с Эмили, и доктор отключил ее от машины искусственного дыхания.

И Двейн видел, как Эмили уходит в голубой свет…

 

* * * *

– Так почему все же Конрад? – спросила Немзис, лежа на его плече, – Ты так и не сказал, как ты узнал. И почему Мериленд? Почему здесь? Как они все оказались в одном месте?

– Зачем тебе это? – нехотя ответил Двейн, перебирая ее пушистые пружинистые мелкие кудри, – Все уже позади…

– Как будто это так легко сбросить вопрос, который мучает месяцы, просто сказав «все уже позади»! – ответила она, – Я все еще не понимаю. Ну например, Конрад… Я вижу, что он был действительно миллионер, даже как выяснилось миллиардер, маньяк, это понятно. Но зачем вся эта игра? Почему именно эти люди? Как он подстраивал выигрыши? И почему аресты? И почему, как ты говоришь, по логике событий это Конрад Шнайдер? Как ты это понял?

Он вздохнул перед неизбежностью.

– Пообещай, что никому не скажешь.

– Обещаю! – сказала она возбужденно и чуть испуганно приподнимаясь, – Никому и никогда, пока ты не дашь добро.

– Все предположения, – начал он, – были в принципе почти верны, за исключением одного. Мы думали, что это некто подстраивает выигрыши. Это не так.

– А как? – испугалась Немзис.

– Представь себе, что у человека появляется свойство… Как бы глупо это ни звучало… Свойство притягивать удачу…

– И они действительно выигрывали? – прошептала Немзис, – прямо по-настоящему?

– Да. По-настоящему. Они притягивали удачу. Каждый по-своему. К каждому приходила какая-то их мечта…

– Словно кто-то нашел волшебные бобы? – шепотом спросила она, – Или волшебную палочку?

– Ну что-то вроде, – улыбнулся Двейн.

– То есть… Можно захотеть… познакомиться с телезвездой…

– Или миллионершей.

– Вот это да… – прошептала Немзис, садясь на постели.

Видно было, что она верила ему сразу и во всем.

– И если человек притягивает удачу, – тихо сказал Двейн, – если его мечты исполняются… то о чем будет мечтать преступник, на хвосте которого сидит полиция?

– О том… – задумалась Немзис, – чтобы знать, что знает полиция…

– Конечно. И направлять ее куда нужно ему. По ложному следу. Потому его мечта это тот человек, который участвует в расследовании. Или даже ведет его дело…

Она долго молчала, пытаясь осознать. Потом спросила:

– И когда ты это понял?

– Не сразу. Мое подсознание как-то к этому подошло. Когда я подумал, что а вдруг они могут это делать сами. Исполнять свои желания. Сначала сознание сопротивляется; в это трудно поверить. Потом как-то щелкнуло, и все встало на свои места…

– И значит, – вдруг догадалась Немзис, – эти бобы… эту волшебную палочку можно забрать?

– Что-то вроде, – повторил тот.

– Только наверное это непросто сделать…

– Именно…

– А как?! – спросила она, и это был совершенно естественный вопрос в такой ситуации.

– Ты же видела, – ответил он серьезно, – Ты же все это видела сама.

И она легла рядом и замолчала; и он чувствовал, что она смотрит на все эти события по новому, ощущает их странные запутанные повороты, переосмысливает все заново.

– Кстати, – добавил Двейн, – вон там на столе лежит папка. Обрывки старой книги. Прочитай, тебе будет интересно…

И слушал ее потрясенное молчание, когда она листала старые рассыпающиеся страницы, а сам мысленно спросил: «Так почему действительно здесь? Почему все это случилось в одном месте?» И сразу пришел ответ. Ему последнее время ответы стали приходить быстрее, чем раньше. Перед ним возникло видение огромной воронки: словно пространство прогнулось, и случайности одна за другой подталкивают людей и явления к исполнению этого желания. Конрад хотел стать богом; получив силу он захотел другую, третью. Будущее могущество казалось ему безграничным… И он «заказал» это. И построил свой собственный храм.

Немзис наконец прочитала и легла снова к нему под одеяло.

– Значит тот человек, – спросила она, – тот парамедик… он… тоже? – она запнулась на полуслове, боясь произнести то, что думает.

– Да, и он тоже… – тихо сказал Двейн.

«И хотел бы я знать, кто еще», подумал он вспоминая Ольгу и тех молодых людей…



Вернуться в оглавление



yeshe: (Default)

Глава 99. Эрик

Маркус Левин. 8 ноября

– Это все из-за тебя! – голос Габриеля был тихим и убитым, – Это все из-за тебя!

Он повторял это как мантру чуть раскачиваясь в кресле около кровати Маркуса.

– Они говорят, что этот урод охотился на тебя! Из-за тебя он полез в мою семью, он ее развалил! Он убил мою жену… Мой сын…. Мой сын…

– Выпей, – мягко сказал Яков, протягивая Габриелю таблетку и стакан.

 Тот сделал попытку отмахнуться. Но его воля была уже не та, и он все же принял лекарство.

– Пошли отсюда, – Яков мягко взял его за плечо и добавил кому-то, – уложите его, ему надо поспать, – И добавил более раздраженным и утомленным тоном, – нечего вам тут делать! Идите все отсюда! Ему нужен абсолютный покой! Я сказал абсолютный! Он все равно не в состоянии…

Какие-то тени качались рядом, пытались уговаривать Якова, но тот стоял как скала.

А Маркус лежал как тень, как туман над озером. Он медленно просачивался через стены и окна и плыл по территории госпиталя, над деревьями, над столиками в парке…

– Это все из-за меня… – думал он.

– У тебя мания величия, – отвечал ему Шмуэль, – Когда ты наконец перестанешь брать на себя чужие грехи?!

– Да, у меня мания величия, – согласился Маркус.

Медленно как туман до него дошел смысл сказанного Габриелем: «Он убил мою жену!»

Жасмин… Жасмин убита… А Эрик? Что с Эриком?

«Эрик!» позвал он, но в ответ был только туман.

Он пытался увидеть Эрика мысленным взором, но не мог.

«Поток… Где его жизнь?» спрашивал Маркус, но ничего не видел.

Почти не видел. Тонкая нить… Еле заметная светящаяся нить, соединяющая небо и землю и почти растворившаяся в тумане…

Сознание плыло как река… А Эрик был как светящийся силуэт на другой стороне этой реки, неощутимый, прозрачный…

Маркус стоял перед койотом и говорил ему: «Эрик… Я хочу, чтобы он жил!»

Но тот сидел понуро и измученно, и не мог подняться…

Маркус хотел представить Эрика живым и здоровым, веселым, полным жизни и не мог. И серая тень койота стояла молча и виновато. Воздух вокруг него вибрировал, индифферентный, невозмутимый, как пар над болотом.

«Эрик, Эрик, Эрик», повторял Маркус мысленно. Но увидеть не мог.

Зато видел его новую ярко-синюю машину, которую Габриель подарил ему на день рождения. У него у самого была похожая в детстве…

– Я ничего не могу… – подумал Маркус обессиленно, – Я никого не спасу... Это не в моих силах… Не надо себя обманывать. Я не волшебник...

И он расслабился и затих. Это было как озеро вечной печали. Словно в его жизни больше никогда не будет радости.

Его мысли плыли как по тому черному тоннелю с мумиями, медленно, безнадежно, в ожидании пропасти…

Только обрывки воспоминаний еще крутились в памяти – просто лоскутки старого мира, как клочки газеты в потоке…

Машина – та самая его машина…

Ханука. Отец, вручающий ему эту машину. Бабушка, накрывающая на стол. Теплый запах халы, смех и беготня. Гости. Шмуэль, уже тогда немолодой, но бодрый и здоровый. Его брат… Вот, где я его видел… Арик, рав Арие. Михаэль, которому исполнилось десять, и ему подарили такую же машину, только красную… Детская считалочка, которую они переделали из вечерней молитвы: «Мимини Михаэль» – говорил он брату, пробегая мимо и слегка его шлепая. Михаэль смеялся и бежал его догонять, хотя и не очень при этом торопился.

«Мимини Михаэль» учила бабушка повторять слова защитной вечерней молитвы. «Справа от меня архангел Михаэль. Умисмоли Гавриэль: слева архангел Гавриэль». Это мое имя… Меня зовут Гавриель…

Габриель появился перед его мысленным взором…

Вот он и Эрик счастливые возвращаются с футбола, горячо обсуждая матч. Эрик идет вприпрыжку, широко размахивая руками…

Вот отец и сын делают семейный барбекю, рассуждая о марках машин…

Вот Эрик с бейсбольной битой и в шлеме, а Габриель гордый стоит на краю поля…

А где Жасмин?

Он вдруг понял, что во всех этих воспоминаниях Жасмин или отсутствует, или маячит где-то на заднем плане. Ведь она тоже была там на поле, но словно почувствовала Маркуса и отпрянула в толпу зрителей.

Жасмин… И он вдруг начал искать ее в толпе.

Она уходила, растворялась… Он пытался ее увидеть, но она ускользала за спины людей и исчезала из вида.

Он поднялся выше, словно вырос или взлетел… И увидел ее убегающей вглубь потока людей, который становился все гуще и гуще. Но это уже была не праздничная толпа болельщиков, это были темные люди без лица, одни силуэты. Они наводняли поле и шли на него.

Сгустилась тьма, словно настали сумерки, и мир потерял краски. Остались только серая и черная. А Жасмин убегала прочь. Маркус видел ее с высоты. Взгляд ее метался по сторонам и она старалась укрыться, стать ниже ростом. Но он уже поймал, и не отставал, он уже устремился за ней серой тенью поверх голов…

Как там дальше в той молитве? «Умилфанай…» впереди меня… кто там был впереди меня? Свет! Уриэль! «Умилфанай Уриэль», думал он.

Поток людей становился все гуще, все темнее и темнее… Света впереди не было, была тьма. Пространство поля словно сворачивалось в очень широкий коридор идущий вниз; поток людей двигался вверх к выходу, а Жасмин бежала в обратную сторону, вглубь, в темноту, проталкиваясь среди теней.

«Уме-ахорай Рафаэль…» Да, точно, «Рафаэль-целитель, защити меня сзади», все метались слова детской молитвы в голове.

И тут он увидел, что Жасмин сжимает в руках сверток. Нет, не просто сверток, это был ребенок! Эрик! Все внутри отозвалось.

– Эрик! – позвал он.

Но Эрик прижимался к матери и чувствовал себя в безопасности. Он был маленький, грудной младенец, он весь доверчиво приник к ней, а она несла его в преисподнюю. И ему было все равно – как и любому младенцу – куда несет его мать, лишь бы она была рядом.

– Жасмин, остановись, там опасно! – воскликнул Маркус.

Жасмин услышала, вернее почувствовала его крик, и стала убегать еще быстрее.

Коридор сузился и превратился в колодец, по стенкам которого вверх ползли скрюченные черные тени, руки-когти впивались в скользкие стены и срывались, соскальзывали вниз, кто-то наступал на чьи-то головы или цеплялся за чужие спины.

Вокруг стояла уже почти кромешная тьма, Маркус видел только жуткие сияющие глаза и зубы существ – уже и не людей вовсе – а чудищ, которые прорывались к выходу. И слабое мерцание женщины, которая убегала вперед. Она бежала так, как бегут по горизонтальной поверхности – по головам и спинам – туда, где сияло черное сияние, страшный черно-багровый свет, из которого не было выхода, а Маркус скользил за ней беспомощный, не в состоянии сократить дистанцию. Коридор поворачивал, разветвлялся, и Жасмин сворачивала то в один рукав, то в другой, все удаляясь. И все коридоры, даже если они уходили в сторону, все равно вели вниз, в это черное голодное пламя.

– Нет, все неправильно! – понял Маркус.

И мысленно представил, что он у Жасмин на пути, и встал раскинув руки. Это произошло внезапно, и он не знал, как это случилось – он просто оказался перед ней в коридоре ощущая спиной черный жуткий огонь, его давление, его засасывающую власть. Как будто страшные лапы протягивались из темноты и старались дотянуться. А Жасмин бежала на него. Увидев вскрикнула и метнулась в сторону, прижимая к себе Эрика. Коридор был внезапно пуст и узок как тоннель.

Она бросилась обратно, но Маркус просто стоял на ее дороге – везде, в каждом тоннеле, куда бы она ни поворачивала.

Жасмин упала на колени и тихо-тихо начала что-то говорить Эрику-младенцу. Она гладила его волосы и щеки и Маркус слышал бессмысленный набор ласковых материнских слов. Она делала вид, что не видит Маркуса, и он даже физически ощущал, как ее сопротивление отталкивает его, как пространство вокруг нее раздвигается, а пол прогибается вниз как чаша… Нет, как воронка, и он видел, как то, что казалось камнями, колышется как желе, медленно уступая саморазрушительному отчаянию женщины.

– Жасмин, – взмолился Маркус, – отпусти его! Он ни в чем не виноват! Не наказывай его!

Жасмин не слышала, вся погруженная в игру матери с младенцем, а Маркус как завороженный смотрел на медленно прогибающийся колеблющийся пол чаши. Он уже чувствовал черное пламя под ней. Коридор словно раскалялся и наливался черно-багровым цветом.

– Жасмин! туда нельзя!

– Он будет со мной! Я защищу его! – бормотала женщина, – Я спрячу его!

Таинство погружения продолжалось с завораживающей магией песочных часов – словно Жасмин сидела на груде песка, уходящего в отверстие. Медленно и неотвратимо.

– Да что это я?! – вдруг почувствовал Маркус.

И сказал твердое: «Нет!»

И снова встал между ней и черным пламенем.

Он не знал, в каком пространстве он находится, где низ и где верх. Все выворачивалось и скользило вокруг, а он просто стоял между ней и той чернотой, которая открывала зев, готовая поглотить их всех.

– Ближе! – приказал он.

И твердо взял ее за плечи.

И как только эта твердость вошла в него, у нее больше не было внутреннего сопротивления. Она безвольно повисла на его руках, и он повел ее от пропасти, от ужасной удушающей голодной черноты.

И услышал свистящий многоголосый вой.

Жасмин задрожала, и он взял у нее Эрика, обнял ее за плечи и прижал к себе их обоих. Вой перешел в оглушающий визг и скрежет, а коридор вдруг заколебался и начал прогибаться под ними, охватывая их со всех сторон. Багровые стены заколебались и стали сворачиваться в сферу. На стене появились три пятна в виде глаз и рта, сложенного в крике «О», которые были еще темнее, чем стены. Бездонная пасть и пустые глаза, полные ненависти. Нет, уже не ненависти, уже чего-то нечеловеческого и страшного, чему нет названия… Они оказались словно внутри хэллоуиновской тыквы, где огонь горит не внутри, а снаружи и идти больше некуда.

Хотелось закрыть глаза, но здесь у него не было глаз. Он видел все вокруг одновременно.

Идти было некуда, их окружило со всех сторон. Но где-то внутри он приказал, потребовал: «Вверх!» И вспомнил, что там было что-то сверху, в той молитве… «Мимини Михаэль», те слова детства так и крутятся у него в уме все это время. «Умисмоли Гавриэль…» Только не испугаться!... Легко сказать… «Умилифнай Уриэль… Умеахорай Рафаэль…» Что еще? Что-то было еще! Сверху!

Маркус наблюдал, как стены этой гигантской тыквы колышутся, как пасть и глаза стали трескаться по краям, терять форму и соединяться между собой трещинами. Пасть стала расти в высоту и превращаться в человеческую фигуру, а то, что было глазами, оказались страшными ладонями-морскими звездами, они шевелились как змеи и нависали все ниже над ними, они делились на две, на три… Маркус увидел, что фигура растет в размере и приближается, что у нее появляется лицо, почему-то в центре живота – лицо Конрада, постепенно всплывая выше к плечам. И на каждой лапе-ладони было то же лицо. Эти лица деформировались во что-то звериное, или давно уже не звериное, а адское. Что-то, чему нет названия в мире людей и зверей. Гидра росла в размере и окружала их со всех сторон.

Но это было странно видеть и чувствовать, словно он мог заслонить Жасмин – тоже со всех сторон. И он стоял между каждой головой гидры и женщиной. Он прижал к себе Эрика, который становился все меньше и меньше и уже был размером с котенка…

– Умилифнай Уриэль… Умеахорай Рафаэль… – повторял Маркус чтобы не испугаться, – Что там было еще? Что-то было еще!

«А женщина?» спросила Кицунэ тогда, «мать… защитница…»

– Шехина! – вдруг пробило Маркуса, – Над головой! «Вэ ал роши Шехинат Эль!»

И увидел, как из всех пастей Конрада вылетела огненная черно-бордовая молния и устремилась прямо в его грудь.

Шехина… В детстве она представлялась ему большой птицей, которая бросается на защиту птенцов.

И что-то накрыло его словно белыми крыльями… и грудь его свело спазмом нежности и любви. Он отвел назад руку, закрывая собой Жасмин, другой прижимая крошечного Эрика к плечу и стараясь загородить его хотя бы подбородком. И как в замедленной съемке увидел, как молния входит в его грудь…

– Все это иллюзия, – приказал он, – Сон. И ты не властен надо мной, ты просто призрак.

И увидел, как эта ветвистая молния вдруг выворачивается наизнанку, отразившись с оглушительным грохотом и треском. Это было словно видеть как будто из груди вырастает молния, ставшая голубой, сверкающей, огромной – и летит прямо в эту многоголовую черноту из ожившей ненависти.

Он не услышал грохота – чувства ему уже отказали.

 

Жасмин шла… или плыла в воздухе… или летела за ним безвольно и бесчувственно как немая тень. А он держал ее за руку и говорил, какой Эрик вырастет большой и умный, какой он будет замечательный челвоек, чудесный доктор, как будет спасать детей, как все в его жизни сложится… как он захочет. И чувствовал как Эрик становится снова младенцем, как он растет – вот ему уже два года, вот три, пять… И почему-то было совсем не трудно нести его одной рукой.

И еще он чувствовал, как Жасмин напротив растворяется в потоке ветра, и вскоре только слабая тень еще колыхалась рядом на кончиках его пальцев. И только когда наконец он ощутил, что тьма ушла и опасность миновала, он ослабил эту внутреннюю хватку.

И почувствовал, что его уже давно трясет от напряжения, и что он вот-вот упадет, и что держится из последних сил.

И она тоже отпустила руку, он ощутил всей душой ее глубокое облегчение.

И она исчезла словно туман, оставив в нем облако теплой печали…

 

* * * *

Он очнулся в своей палате со всей прилагающейся атрибутикой – капельница, телевизор, посетитель. Бабушка сидела около него, но он почти не видел ее лица на фоне окна.

– Ты меня напугал, Маркус, – сказала она укоризненно.

– Я не хотел, – ответил он тихо улыбаясь, и не выдержав спросил, – я умер?

– Не говори глупости! Ты просто нездоров. Все будет хорошо, – сказала она твердым немного обиженным голосом и начала протирать его лоб прохладным полотенцем, – И зачем только ты связываешься с этими ужасными людьми?

– Я больше не буду, – ответил он по-детски и улыбнулся.

И снова отключился. Хотя иногда чувствовал, что вокруг ходят какие-то люди, что-то с ним делают, иногда проходят сквозь бабушку, которая тоже сидит рядом и что-то ему говорит. Он просто лежал во внутренней тишине, и ему было в ней хорошо.

Потом он увидел отца. Тот смотрел на него печальными огромными глазами и гладил его руку. И говорил: «прости меня». Потом Маркус почувствовал настоящее тепло его ладоней, и оказалось, что это не отец, а Михаэль.

– Прости меня, братишка, – сказал тот.

– Мне не за что тебя прощать, – у Маркуса получился только слабый шепот.

– За то, что я не был рядом, когда я был тебе очень нужен. Прости…

И он опять уплыл в забытье.

 

Однажды прилетела сова. Она сидела на спинке его кровати и смотрела на него укоризненно.

Он улыбнулся и спросил:

– А почему не белая?

Она хмыкнула и сказала с насмешкой:

– Если у тебя настроение «Гарри Поттер», то купи себе круглые очки. Шрам у тебя уже есть, в твоей тупой башке.

Однако встрепенулась и стала белой. Он улыбнулся и спросил:

– Как вы там?

– Мы хорошо, – ответила Ольга.

– Успели? – спросил он устало закрывая глаза. Он все равно ее видел.

– Куда?

– Переехать. Вас не нашли?

– Главное, что он не нашел. Он шел за тобой достаточно близко, но все же не смог… Да, мы переехали. И ты не знаешь куда.

– Я и не хочу.

– Ну прямо и не хочешь?! – она улыбнулась.

Потом помолчала еще немного и наконец сказала:

– Если надо будет, то все равно найдешь… И спасибо тебе за все.

– За что? – спросил Маркус.

– За все, что ты сделал, – она надолго замолчала и наконец добавила, – За то что остановил мою колесницу зла. Я толкнула ее в мир, а ты ее принял в себя. И остановил.

– Ты мне помогала, – ответил он.

– Я помогала… Как могла… Но я не смогла тебя найти. Он сильнее... Был сильнее… Прости.

– Не за что.

– Ты мог погибнуть…

– Да, наверное…

Маркус надолго замолчал, а она тоже сидела и слушала бип-бип его мониторов. Наконец заметила:

– Но уже все кончено. К счастью. И не известно, сколько бы зла совершилось, если бы не ты.

– Я не знаю о чем ты… – начал Маркус, но она перебила.

– Знаешь. Все эти смерти, все они произошли потому что… Из-за меня. Я запустила это…

– Ты была ребенком, – ответил он, – раненым ребенком…

– Я знаю, я знаю. Ты любишь всех прощать и всем находить оправдания… Прямо Иисус! И к тому же это не важно, кем я была и почему это сделала. Важно, что все это зло однажды ко мне вернется, я знаю, – голос ее чуть задрожал, – Я готова. Это будет правильно. Но главное, что нового больше не будет… Надеюсь…

 

Когда он снова очнулся, рядом сидел Габриель и смотрел беззвучный телевизор, который показывал новости.

– Сколько времени? – спросил Маркус.

Габриель вздрогнул и повернулся к нему. Потрогал его лоб, проверил мониторы. Когда убедился, что все в порядке, наконец спросил:

– Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит?

– Нет, – ответил Маркус и почувствовал как во всем теле начинает появляться боль, – Сколько времени?

– Лучше спроси, который день, – ответил Габриель.

– Который день? – послушно спросил Маркус, теперь ощущая, как пульсирующая боль в голове разворачивается на полную мощь.

– Пятнадцатое! Ты лежал в отключке неделю! – Голос его был мягкий и тихий.

– Софи… – испугался Маркус.

– В порядке, она здесь в госпитале под присмотром и охраной. Тут Элена и твой брат.

– Спасибо… – сказал Маркус.

– Шмуэль умер, – добавил Габриель тихо, – Похороны уже прошли. И Кицунэ тоже… похоронили. И твоего… сына…

– Рафаэль, – сказал Маркус, – его зовут Рафаэль.

Габриель печально покивал головой и добавил:

– Они не знали, где ты. И когда… Если…

– Если меня найдут…

– Да. Потому похоронили. Яков. Твой брат прилетел. Рива. Джастин. Элена. И этот… старик приходил, раввин, брат Шмуэля. Еще ребята со станции. Еще какая-то молодежь. Все организовали…

– Спасибо.

– Не мне, – сказал Габриель.

Маркус надолго замолчал и вдруг вспомнил:

– А как Эрик?

Габриель ничего не мог с собой поделать и начал расплываться в улыбке, а в глазах заблестели слезы:

– Он очнулся. Он меня узнал…

 

Рейни сидел в госпитале в фойе для посетителей и играл сам с собой в «гамак». Пальцы плавно перехватывали нитку то там, то здесь, подныривали под перекрестья и растяжки, переплетали вновь, и нитяной гамак между его ладонями приобретал новые формы и очертания. Рядом сидела Невилл, не в силах уйти. И не в силах оторвать взгляд от завораживающих движений его пальцев в то время как он старался ее не замечать, все еще смущаясь того, что между ними произошло. Он не знал, как к этому относиться, не решался об этом говорить, и был изрядно вымотан событиями последних дней. Потому просто полностью сконцентрировался на веревочке, растянутой замысловатым узором между его пальцами.

– Вот видишь, – наконец сказал он мельком взглянув на Немзис, – есть повод для радости. Если бы я был врач, то у меня на руках тоже был бы покойник, госпожа богиня возмездия.

– Что? – спросила она не поняв.

– Я говорю, что у всех случаются неудачи. И за все приходится платить, даже за мою небольшую насмешку над вами тогда. Вот теперь сижу как полный идиот… Впрочем, почему «как»?

– Нет, я не о том… я про возмездие.

– Немзис, – ответил он, – Немезида. Богиня Возмездия.

Он смял нитку в шарик и бросил в урну. Ему хотелось выпить. Не просто выпить, а напиться по-черному. Ему хотелось забыть о происшедшем, ему хотелось говорить о какой угодно ерунде, только бы не думать, что еще один раунд проигран, причем так бездарно.

– Разве ты не знаешь? Я думал, что каждый интересуется своим именем, что оно означает.

– Из меня плохая богиня Возмездия, – грустно улыбнулась она, – и к тому же… Меня записали Немзис по ошибке. В роддоме. Мама назвала меня Номза.

Двейн посмотрел на нее удивленно и промолчал. Но она прочитала вопрос в его взгляде.

– Номза это «милосердная» на языке ндебеле – она вздохнула и долго молчала, наблюдая диктора новостей на экране, – А можно спросить про твое имя? Тебя назвали Двейн потому что… темный? это о цвете кожи? Твой отец белый…

Он посмотрел на нее долгим и удивленным взглядом и явно не хотел отвечать. Она смутилась, извинилась, сказала, что не хотела его обидеть.

– Нет, ничего страшного. Извиняться не за что, – ответил он наконец, – Ты опять наводила справки про мою семью?

Она кивнула смутившись еще больше. Он вздохнул.

– Отец записал меня Двейн, потому что мама хотела назвать меня Дайаван. Впрочем, она так и называла. Все четырнадцать лет пока была жива.

– Дайаван? – тихо улыбнулась Немзис. Или Номза, – это что-то значит?

Он снова какое-то время не хотел отвечать, жалея, что выбросил веревочку в урну. Наконец вздохнул и сказал.

– Такое же как у тебя.

– Что? – сначала не поняла она.

– Милосердный. Только на Санскрите.

– Что?! – теперь она удивилась. И потерялась. И не знала, что сказать.

Они долго молчали, слушая телевизор. Потом она решилась.

– Твои родители… Как они познакомились?

Он улыбнулся глядя в свое прошлое. В историю, которую ему рассказывали много раз. И которая, как он понял однажды, была ложью. Белой, конечно. Но все же…

– Мой отец был тогда молодым миссионером в Индии. Хотел спасти мир. И встретил девушку, которая была вдовой. Знаешь, в Индии до сих пор есть детские браки, когда родители заранее договариваются о свадьбе детей. Конечно дети начинают жить вместе по достижении возраста, но она «овдовела», когда ей было лет десять. Для таких женщин, говорят, в Индии нет будущего. Считается, что они приносят несчастье. Когда мой отец встретил ее, ей было восемнадцать, он сделал ей предложение, увез ее в штаты, они поженились, она приняла христианство. По крайней мере так мне рассказали.

– Я не заметила, что ты «добрый христианин», – улыбнулась Немзис.

– Да и она-то в принципе никогда не стала. И она считала меня благословением и милосердием Лакшми. Оттуда и имя, – Он улыбнулся и чуть смущенно посмотрел на Немзис, – она тайком держала крошечный алтарь с божествами. И читала надо мной мантры. Сарасвати, чтобы я был успешен в науках и искусствах, Лакшми, чтобы у меня была хорошая память и изобилие, Ганеша, чтобы я всегда был на верном пути, чтобы всегда проникал в суть вещей и иллюзия не закрывала от меня истину. Нарасимха, чтобы ни человек, ни зверь, ни демон не одолел меня…

Он покачал головой словно подсмеиваясь над этим.

– Ну по крайней мере, – пожала плечами Немзис, растроганная его откровенностью, – ты не можешь сказать, что ей это не удалось.

– Что? – он от удивления поднял на нее глаза.

– Это была шутка, – ответила она смущенно, но вдруг после паузы добавила более уверенно, – а может и не шутка…

– Ты же сказала, что ты борешься со своими предрассудками, – улыбнулся он.

– Да… – протянула она чуть смущенно, – я боюсь, что они победили… А ты не можешь мне сказать, какие это были мантры? Я хочу попробовать…

Он вздохнул и покачал головой в изумлении.

– С таким настроем в этой конторе…

– У тебя же получается и прекрасно. И к тому же я… ухожу, – вдруг сказала Немзис.

– Что? Почему? – и Двейн внезапно почувствовал укол какого-то сложного чувства. Досада? Разочарование? Боль потери?

– В Смитсониан, – она улыбнулась, жадно впитывая его реакцию, – Я посылала научное предложение, оно выиграло. У меня теперь есть грант. Три года на научное этнографическое исследование. И на докторскую диссертацию. С января я начинаю новую работу.

– Ну что ж… э… поздравляю!... Большому кораблю… – сказал Двейн, но еще не в силах стряхнуть волну грусти, которая на него обрушилась. Немзис похоже это заметила.

– И потом, – добавила она нерешительно, – ни в какой конторе не любят отношения между сотрудниками…

Но вдруг она увидела, что он отвернулся и уже не слушает. Его глаза вдруг расширились и он подался к экрану телевизора. Но Немзис упустила момент, который привлек внимание Рейни, и теперь она не могла понять, что его так взволновало.

– Которому принадлежал этот мотель, мог погибнуть в огне, – говорил голос диктора, а в это время по экрану бежали кадры ночного пожара, – Как говорит администратор мотеля, мистер Джекдоу приехал накануне вечером и никуда не выходил, и больше никто его не видел…

Рейни выхватил телефон и набрал номер.

– Дубчек, ты смотришь новости? – спросил он чуть задыхаясь.

– Какие? – спросила она.

– Пожар!

– А, сейчас, – сказала она и Рейни услышал щелканье клавиш компьютера, – Норфолк? Вирджиния?

– Не знаю. Прямо сейчас новости по ТВ. Срочно! Имя! Предполагаемая жертва!

– Э… Вот, нашла. Франц Джекдоу… А ч-ч-что? – спросила она замедляя, делая паузу и пытаясь понять сама. Она очень хотела понять раньше, чем он ей подсказал.

– Дубчек! – и теперь он сделал паузу.

И она догадалась.

– Святое дерьмо! – прошептала она, – Джекдоу! Кавка по-чешски! Франц Кафка?!

В этот момент дверь в палату распахнулась, оттуда стремительно вышел Габриель.

– Вы еще здесь! – воскликнул он задыхаясь от волнения, – Пожар! Он узнал его!

 

Маркус лежал в тишине, наблюдая игру теней и света на потолке и бессмысленные фигуры на телеэкране. Пока не показали фото Вилли. Или Конрада. Он почувствовал, как мурашки побежали по коже. Это было фото с водительского удостоверения. Человек на фото был с бритой головой и с татуировками на шее, видимыми из под футболки. Неузнаваемый, совсем другой, но это был он.

Маркус нажал кнопку звука телевизора.

– Предполагают, что Франц Джекдоу, которому принадлежал этот мотель, мог погибнуть в огне, – говорил голос диктора, а в это время по экрану бежали кадры ночного пожара, – Как говорит администратор мотеля, мистер Джекдоу приехал накануне вечером и никуда не выходил, и больше никто его не видел. Все остальные жители мотеля благополучно успели покинуть здание…

Вошел Габриель, хотел что-то сказать, но Маркус сделал предостерегающий жест.

– Пожар начался в четыре утра и быстро охватил значительную часть комплекса. Пожарные еще работают, – продолжал диктор, – и количество жертв пока не установлено…

– Это он, – сказал Маркус, – Это был он.

И Габриель впился глазами в экран.

– Персонал говорит, что в мотеле не было дымоуловителей, – продолжал диктор, – Причины пожара пока не известны. Полиция не исключает версию поджога…

– Скажи Рейни, – сказал Маркус, но Габриель уже выскочил из палаты.

 

– Звони шефу, – только бросил Двейн, и Немзис запрыгнула на пассажирское сиденье доставая телефон.

Поставив мигалку они неслись по ночным дорогам словно огненный призрак. Лавируя на огромной скорости между другими машинами и иногда включая сирену они проделали трехчасовой путь за час с небольшим. Немзис сидела сжавшись на пассажирском сиденье вся в тревожном ожидании.

Поздний зимний рассвет они встретили в окрестностях дымящихся развалин и оцепления из пожарных и полицейских машин. Дубчек успела подъехать даже раньше. Еще раньше успел долететь приказ шефа и последовавшее местное оцепление и даже местная CSI[1] команда, а пожарные только-только закончили работу.

Рейни и Невилл показали удостоверения и включились в расследование, осматривая остатки пожарища и машину покойного, пока спасатели разбирали завалы в поисках возможных жертв. Это была простая и знакомая рутина, тщательно описанная в протоколе и так же тщательно теперь ими выполняемая. С небольшими перерывами на кофе и сэндвичи…

 Он испытал странные ощущения, когда наконец из-под обугленных обломков дома извлекли это корявое, черное и обугленное нечто, похожее на мумию с широко открытым ртом и костлявыми руками, застывшими в классической позе зомби из фильмов ужасов. На запястье виднелся закопченный ролекс, а на шее знакомая витая цепочка, тоже почерневшая и деформированная. Теперь на ней был виден и брелок.

– Что?! – спросила Джина не веря глазам, – Дарт Вейдер?! Вот урод!

Да, это оказался вполне уместно закопченный представитель темных сил, глаза которого, чуть протертые, засверкали бриллиантовым блеском. Тело сгорело почти до скелета, и только еще на животе в черной корке были видны кровавые влажно поблескивающие трещины. В воздухе разливался запах сгоревшей отбивной.

Да, конечно, сомнения еще были, и их было много, ибо инсценировать собственную смерть нетрудно, однако анализ ДНК и заключение от дантиста должны были дать ответ. И все же… Они так давно за ним охотились, что очень трудно было подавить тягостное чувство неопределенности и тревожного ожидания. И еще какие-то чувства боролись в душе. Похожие на древний глубоко зарытый ужас. Рейни испытал истинное облегчение, когда эти обугленные останки были наконец запакованы в черный пластиковый мешок. И похоже то же облегчение испытывали окружающие.

Было не понятно, то ли это вечер, то ли утро, то ли просто такой день. Было пасмурно и почти темно. Очень хотелось спать. Жесточайший драйв последних дней закончился, и Рейни вдруг понял, что с трудом держится на ногах. Он пронаблюдал, как CSI-команда водрузила мешок на каталку. Потом подошел и пронаблюдал как этот мешок грузят в черный вэн ФБР, потом отвернулся, собираясь отойти, но в это время кто-то качнул дверцу машины, около которой он стоял, и ему попало острым краем прямо по лбу. Этот кто-то начал испуганно извиняться, но Двейн даже не заметил, кто это был. Он отмахнулся и дал им знак рукой, разрешая ехать.

Водитель захлопнул дверцу с облегчением, и достал сигареты. Полицейские присоединились к нему, и Рейни тоже не выдержал, снял резиновые перчатки, и попросил у них одну. Он прикурил и пошел по территории, пытаясь стряхнуть с себя сон. Немзис увидела как он уходит, и пошла за ним, не решаясь однако его окликнуть.

По сумеречной долине плыл туман. Серые голые деревья застыли, создавая ощущение тревожного ожидания. Серая дымка висела в воздухе, уплотняясь около земли, ноги по колено утопали в этом облаке, и реальность исчезала.

Прямо за двухэтажными домиками мотеля начиналась коротко-стриженая травянистая низина и дальше лес, и Немзис видела, как Двейн вышел на этот пустырь, покрытый дымкой, и превратился в бледный силуэт, который озирался по сторонам. Вдруг поза его изменилась, что-то внезапно привлекло его внимание; он остановился и нерешительно пошел в том направлении, явно пытаясь что-то рассмотреть…

 

Их было четверо, четыре смутных силуэта около леса. Они стояли одинаково подняв руки так, словно держали в них невидимые чаши. Три фигуры стояли чуть в отдалении и были совсем слабо различимы, только видно было, что это юноша и две девушки. И ближе всех стояла женщина. Она была одета в длинное темное платье с короткими рукавами и теплую вязаную шаль. И вдруг Рейни увидел, что с ее ладони по руке стекает струйка крови, и капли капают с локтя на траву. А женщина тихо говорила что-то на незнакомом языке. И прошло какое-то время, прежде чем Рейни понял, что он узнает это лицо. По спине побежали мурашки.

И в этот момент он споткнулся…

 

Немзис шла следом и пыталась рассмотреть, что так сильно привлекло его внимание, но не могла, как вдруг увидела, что он исчез. Она тихо ахнула и бросилась в то место, где он упал в туман. Но он уже поднимался, отряхивая живот и колени, протирая глаза и странно морщась.

– Споткнулся, – сказал он смущенно улыбаясь, – Устал. Где они?

– Кто?

– Люди! Тут были люди! – сказал он озираясь по сторонам.

– Тут никого нет!

– Были же… – тихо добавил он, снова протирая глаза, – Померещилось? Надо поспать…

– Ой, – тихо воскликнула Немзис, – у тебя кровь!

– Где? – спросил он, прикладывая руку к голове и уже чувствуя, что действительно со лба в ложбину между носом и щекой затекает струйка крови.

– Ничего, пустяк! – сказал он и пошатнулся.

– Нет, не пустяк! – Немзис потянула его к машине, – срочно надо обработать!

А Двейн все еще протирал глаза от ослепительной вспышки, которая стояла в глазах...



[1] Crime Scene Investigation





Вернуться в оглавление



yeshe: (Default)

 Глава 98. Склеп

Маркус Левин. 5 ноября

Одна за другой свечи догорели до основания, и Маркус оставил одну на всякий случай, зажигая ее время от времени и гася ее снова. Смотреть было не на что. Его руки и ноги онемели, рот пересох, а жажда была настолько мучительной, что он начал слизывать сырость со стен. На холодном камне конденсировалось немного влаги, и это приносило слабое но облегчение. Тем не менее жажда была столь мучительной, что он понял, что действительно однажды не устоит и выпьет что-то из коллекции Вилли. Он унес бутылки с этой жидкостью к канализационному отверстию, и закрывая нос вылил одну за другой. От запаха некоторых из них щипало глаза и нос, некоторые жидкости пенились и шипели. Только одна бутылка с синеватой жидкостью не вызвала никаких спазмов внутри, когда он взял ее в руки. Он открыл и понюхал. Запаха почти не было, и не было ничего пугающего. И он решился. Это была действительно просто вода… Словно ему подарили жизнь. Он с трудом заставил себя сдержаться и выпил только немного, время от времени прикладываясь снова и делая крошечные глотки. И удивлялся иногда приходя в себя, как стремительно убывает ее содержимое…

Бокал с глазами он поставил на пол. Лег на стол, свернулся калачиком, завернулся в чужую огромную куртку и попытался согреться.

Время от времени он снова приходил в себя, бродил по залу, снова слизывая капли влаги с ледяных стен, и опять ложился на стол. Забывался тяжелым сном или проваливался в забытье. Потом пришли галлюцинации.

Мумии вставали с кресел, ходили одна за другой по периметру зала и похоже о чем-то разговаривали. Потом он стал туманом и плыл над озером, а на воде покачивались утки, и около кувшинок возвышалась цапля… Вода… Много воды…

 

– Не делай ничего, – сказал ей Тихон, – Я все сделаю сам. Не бери грех на душу. И не ходи туда.

– А как же сила? – спросила Ольга, – Куда она уйдет?

– А этого нам знать не нужно. На этом нашей судьбы не будет.

– А если он тебя? – с испугом спросила Ольга.

– Ну значит такая судьба… – ответил он, – Но ты не лезь, ты не поможешь…

Не послушала…

 

«Что? Что он сделал?» вспоминал Маркус трясясь на своем столе. «Как? Как он победил этого колдуна? Как мне это сейчас узнать?.. Тихон!»

На асфальтовой дорожке прыгала девочка. Она была смуглая с миндалевидными глазами. И это была его дочь, Софи. Нет, кажется это была Кицунэ… А может быть Абигейл… Потом они прыгали все вместе…

Однажды приплыла черепаха. Маркус открыл глаза и увидел зеленый свет. Он сидел в крошечном пластиковом пузыре и вдыхал последние молекулы кислорода, стараясь экономить, а снаружи был безбрежный океан, в глубине которого он плыл в этом пузырьке. Черепаха смотрела на него круглыми глазами – снаружи из этого зеленого океана, и блики солнца играли где-то в вышине на поверхности. Так бесконечно далеко!

А потом она заработала лапами-ластами и уплыла в эту вышину, туда, где воздух, и Маркус снова остался один в плотном и непробиваемом пластике.                  

– Защита… – думал Маркус, – Я мыслю, значит я существую. Я вижу океан, значит я сам этот океан, я в нем и часть его. Момент, когда я представил океан, я стал им. Как можно поставить защиту на мысль, например? Как можно удержать ее в пределах тюрьмы, какая бы она ни была?

– Ну хорошо, – ответил он сам себе, – Мысль удержать нельзя, но проблема в том, что и использовать ее тоже нельзя. По крайней мере в моей ситуации. Ты все равно в ловушке…

Он с трудом перевернулся на спину, испытывая боль во всем теле.

Ловушка? Что тот мальчик рассказывал про магнитные ловушки? Как бы ты ни пытался удержать частицу, но стоит поднять энергию, и она убегает. Исчезает из ловушки. Может быть надо было изучать физику, и тогда бы… Или психологию…

– Шмуэль, – спросил он, – Так чем закончился тот эксперимент?

И увидел их гостиную со старым паркетом и портретами на стенах. Шмуэль стоял посреди комнаты без ролятора, разглядывал своих родственников на стенах и улыбался задорной улыбкой. Вдруг он повернулся, посмотрел на Маркуса и воскликнул разводя руками:

– Ничего не болит! Представляешь!? Ничего не болит!

Он улыбнулся еще шире и добавил:

– Ты кстати обещал прочитать по мне Кадиш!

И тут Маркус увидел, что в комнату из спальни вышел какой-то человек, за ним следом Рива. Но они не заметили Шмуэля и остановились разговаривая, и по разговору Маркус понял, она провожает доктора.

– Я в коме, – сказал Шмуэль весело махнув рукой, – Воспаление легких с осложнениями. Через пару часов все! Заканчивается! Или уже закончилось? Устал я хоронить родных. Китти была такая хорошая девочка… – у него перехватило горло, – Пора и мне тоже. Ну так как? Завтра пятница, ты придешь в синагогу?

– Я не смогу, – сказал Маркус не открывая рта, – Меня самого скоро уже не будет в живых.

Он и сам уже улыбался и чувствовал себя хорошо – в этом мире без боли.

– Почему? – вдруг забеспокоился Шмуэль.

– Потому что иногда люди все же выигрывают в лотерею, а иногда попадают в руки серийным убийцам, – сказал Маркус спокойно.

И он действительно чувствовал это возникшее глубокое спокойствие, как будто все проблемы наконец закончились, и можно отдыхать.

– Я умираю. Я не знаю, сколько времени я без воды и еды, и сколько времени у меня осталось. И я даже не знаю, где я.

– Мой мальчик, – сказал старик с нарастающей тревогой, – мой мальчик, что ты говоришь!?

– Не волнуйся, – Маркус уже чувствовал ту радость, которой его заразил молодеющий на глазах старик, и ему действительно становилось спокойно и хорошо, – Расскажи лучше про…

Он посмотрел по сторонам, но Шмуэля уже не было. И комната вдруг начала изгибаться, портреты с живыми лицами наклонялись к нему и удивленно следили за ним глазами, но это уже были не портреты родных, а другие – на стенах подземелья. И Маркус почувствовал, что начинает расти в размерах, а может улетает, и только последние удаляющиеся звуки, который он услышал были быстрые шаги доктора и Ривы к Шмуэлю и оклик:

– Сейчас! Иду, папа, я иду!

И голос Шмуэля внезапно постаревший и сиплый:

– Арик… Позвони Арику…

Маркус открыл глаза, но это было бессмысленно, потому что была полная тьма. Он знал, что очнулся в подвале потому, что в его сознание снова ворвался запах разложения. Магнитные ловушки и побеги из них остались в мире частиц размером не больше протона.

И вдруг темнота закончилась. По крайней мере в небольшом пространстве в центре зала.

Перед ним стоял некто. На сей раз этот человек слишком отличался от фантастического ряда галлюцинаций, потому Маркус даже удивился. Это был старик с кудрявой седой бородой и в вязаной серой шапочке. Он был одет в пальто с одной только выжившей пуговицей, черные брюки и старомодные ботинки. На его локте висела старая трость, а в руках он сжимал носовой платок, которым протирал круглые очки. Старик надел очки, осмотрелся по сторонам и хмыкнул.

Он повернулся к Маркусу, потом начал рассматривать зал, и тут в подвале начала происходить почти неуловимая трансформация: взгляд старика действовал как слабый прожектор, и в этом месте, куда он смотрел, на стене появлялось слабо-светящееся пятно. А сама стена казалось была покрыта зеленой паутиной или слабо колышущимися водорослями, и эти водоросли словно подавались назад, стараясь ускользнуть от этого взгляда. А когда старик переводил глаза на другой портрет или некролог, на прежнем месте еще долго колыхалось пятно света мягко затухая. И Маркус с ужасом увидел, что со стен на него смотрят живые глаза призрачных существ – как будто это не портреты, а оконца, в которые выглядывали узники. Они просыпались и начинали озираться в ужасе.

Теперь почти весь зал словно был подсвечен нереальным голубовато-зеленым светом, и Маркус видел глаза в отчаянии смотрящие на него из разных углов этого склепа. И пустые глазницы мумий, сидящих в центре зала, тоже ожили, и Маркус увидел призрачные глаза, наполненные болью.

Старик остановился напротив одного из них и потребовал:

– Скажи мне твое имя!

Слабое голубое колыхание шевельнулось над креслом, и голос, похожий на шелест, произнес:

– Джон… Майкл… Хорсшу…

– Твое имя, – повернулся старик к следующему.

– Лайза Хоуп Кемпбелл… – прошелестела тень.

– Айзек Джейкоб Берг… – не дожидаясь команды прошептал третий.

А старик уже вел указательным пальцем по стенам, высвечивая слабое шевеление и глаза, смотрящие из разных мест: «Твое имя!»

И имена летели к нему как протянутые руки, как мольба, как последняя надежда.

И когда последнее имя прозвучало, он указал рукой вдаль, и Маркус увидел Кицунэ, которая не могла приблизиться и так и стояла в отдалении, прижимая к себе ребенка.

– Имя, – повелительно сказал старик.

– Нет, нет, – воскликнула Кицунэ, – я не хочу, я должна…

– Имя, – повторил старик, и тень Кицунэ заколебалась как от ветра.

– Нет, нет… – воскликнула она.

– Кицунэ, – сказал Маркус.

Вернее не сказал, а подумал, но удивился, что это прозвучало громко и отчетливо.

– Кицунэ Левин, – добавил он, чтобы быть уверенным.

Она вскрикнула и затихла.

– И Рафаэль Левин, – добавил он.

Наступила тишина. Но это была уже не мертвая тишина, а живая, наполненная какими-то слабыми звуками, словно кто-то всхлипывал или тихонько молился, или шептал. Слабое мерцание еще пробегало по стенам как судорога, но человек уже исчез, растворился в воздухе, как будто никогда его тут и не было. Может это была галлюцинация? Впрочем, что тут не галлюцинация?

 

* * * *

Раввин Шломо был в приподнятом настроении.

В зале сидело всего семь человек и он сам был восьмой, так что явно не хватало до кворума. В этой реконструкционистской синагоге, как впрочем и в большинстве американских синагог, давно уже перестали считать кворум по наличию только мужчин; считались все присутствующие вне зависимости от пола. Но даже при таком подходе людей не хватало, и они уже вряд ли скоро появятся. День был по-зимнему холодный, и в такие дни люди предпочитали зажечь свечи и посидеть дома. Потому не удастся прочитать Бореху и Кадиш, хотя впрочем может к Кадишу люди успеют подойти. Рав Шломо был вполне готов к любому варианту, он готов был провести службу даже для одного прихожанина, и такие моменты иногда случались. В такие случаи он просил посетителя сесть на первый ряд, «а то», жаловался он шутя, «я чувствую себя очень одиноко». И добавлял, что он не возражает, если тот будет разговаривать с соседями.

Они быстро проскочили первые молитвы и благословения. И когда рав начал бодрым голосом петь «Леха Доди», то услышал как тихо хлопнула входная дверь и приободрился. Конгрегация всегда любила, когда во время приветствия Субботы-Невесты кто-нибудь приходил, и получалось, что все кланялись входящему. И это всегда были смешные моменты, особенно когда входящий был мужчина. Каждый раз радостный рав не забывал вспомнить шутку, о том, что «в нашей синагоге очень часто Суббота-Невеста оказывается с бородой». И увидев пришедшего рав улыбнулся – это был именно тот случай.

Но вошедший старик не улыбался, он стоял у входа, дожидаясь пока все закончат петь и поклонятся воображаемой входящей невесте, потом взял книгу с полки, стоящей у входа и спокойно пошел прямо к кафедре, где рав Шломо уже прокашлялся, чтобы в сотый раз рассказать приготовленную шутку. Но старик поднялся к кафедре и поклонившись спокойно произнес:

– Спасибо, рав, если позволите, я продолжу.

Его просьба звучала мягко и вежливо, но рав почувствовал, что это скорее приказ. И в нем было столько внутренней силы, что рав Шломо опешил и даже захотел подчиниться. Он обвел глазами зал и увидел как лица двоих пожилых прихожан осветил благоговейный восторг. Один даже начал толкать соседа локтем в бок и говорить громким шепотом: «Арие! Рав Арие!» И даже начал вынимать из кармана сотовый телефон! Рав Шломо приготовился высказать нарушителю, но того уже настиг взгляд и голос вновь прибывшего:

– Хаим!

Осознав вдруг ужас почти совершенного «греха», Хаим сунул скорее телефон в карман и сел на место, но был поднят снова на ноги величественным жестом рава Арие, который указал ему на первый ряд. Как провинившийся ученик пожилой Хаим трусцой перебежал на указанное место и уши у него горели.

Рав Шломо почувствовав себя выбитым из колеи и совершенно лишним. Все же он набрал в грудь воздуха и сказал:

– Да, пожалуйста! Продолжайте!

И сошел в зал. И рав Арие поднял руки вверх, приглашая всех встать, повернулся к свиткам Торы и начал читать Бореху глубоким чуть надтреснутым голосом.

Рав Шломо удивился, потому что в синагоге как ему казалось было только девять человек. Он оглянулся, и вдруг увидел, что за те несколько последних секунд, пока шло замешательство, в зале появилось еще трое и тихо встали в заднем ряду. И еще несколько человек входили в зал. Они брали книги с полки на входе, осторожно пробирались на свободные места и включались в молитву.

Став на час рядовым членом конгрегации, рав Шломо иногда оглядывался, и видел, как приходят люди, как будто по непонятным причинам у них возникла потребность сегодня посетить синагогу. Пришли даже те, кто годами приходили только по самым большим праздникам.

И когда подошло традиционное время поминальной молитвы, старик поднял глаза и обратился к конгрегации:

– Мы поминаем сегодня…

И Хаим с переднего ряда вскочил с листком в руках и прочитал имена. Потом по очереди вставали те, кто пришел помянуть родственников, и тоже называли имена.

Рав Арие слушал склонив голову, словно впитывая эти имена, потом сказал:

– Среди тех, кого мы поминаем сегодня также почивший вчера мой брат Шмуэль Вайзман, а также Кицунэ и Рафаэль Левин, Айзек Джейкоб Берг, Джон Майкл Хорсшу, Лайза Хоуп Кемпбелл…

Имена продолжались длинным потоком. Рав Арие говорил медленно, тщательно выговаривая каждое имя, и каждый вслушивался в эти странно и иногда совсем не по-еврейски звучащие имена.

Потом он вздохнул, сделал паузу, и все, кто поминал родственников, по традиции встали. Потом странным образом поднялись и все остальные, и рав Арие начал слова поминальной молитвы:

– Ит-гадал ит-кадаш шмей раббА – Да возвысится и освятится Его великое Имя!

– Амейн, – выдохнул зал…

 

* * * *

Маркус потерял счет времени. Желание пить и есть уже полностью пропало, он не чувствовал своего тела, и это было хорошо, так как он перестал чувствовать и запах. В глазах летали искры, и он следил за их полетом с детской радостью.

И вдруг сквозь пелену он увидел Шмуэля – молодого и красивого, как на старых фотографиях. Тот стоял рядом и смотрел на него печально.

– Прости меня, – подумал Маркус, – это моя вина… Я не смог тебя защитить…

– Вина в чем? – спросил тот не открывая рта.

– В том, что ты умираешь…

– Я тебе говорил, что у тебя мания величия, – улыбнулся молодой Шмуэль, – Я умираю, потому что я жил. Все умирают однажды. И это мое время.

– Нет…

– Да. Это мое. Но не твое, вот что плохо.

– Это не важно, это уже не важно.

– Это важно, – печально ответил Шмуэль, – И это неправильно.

– Мы никогда не знаем своего времени, – подумал Маркус, – Мы стремимся, учимся, делаем карьеру, а для чего? Ведь в конце все равно одно и то же. Ты после девяноста с чем-то, я после двадцати с чем-то. Мой сын не прожил и дня…

– Это не твое время, – ответил Шмуэль и внезапно посмотрел вверх, где открывалось голубое пространство.

И Маркус тоже увидел это пространство и еще он увидел, как вокруг появился зыбко колышущийся золотой свет, и в каменном зале появилось словно голографическое изображение другого зала, синагоги наполненной людьми.

– Ты обещал прочитать по мне Кадиш, – безмолвно Шмуэль.

– Я не могу открыть рот! – подумал Маркус.

– Ты достаточно громко думаешь, – улыбнулся Шмуэль.

Видение зала колыхалось и туманилось по краям – светлый и наполненный людьми он вибрировал, словно видимый сквозь поток воды, текущей по стеклу.

– Это мой брат, – сказал Шмуэль и указал на человека за кафедрой, и Маркус увидел того самого странного старика из видения.

В этот момент прихожане встали, рав начал читать Кадиш, и Маркус мысленно присоединился.

 – Ит-гадал ит-кадаш шмей рабба…

– Амейн, – выдохнул зал.

– Бъялма дивэра кхирутей… – продолжал раввин вместе с залом, и Маркус вторил им, – ве-ямлих малхутей…

И тут что-то странное начало происходить вокруг. Как будто голубой огонь с золотыми струями начал разгораться в подземелье и Шмуэль был в кругу этого огня. Его изображение растворялось и бледнело под этими струями, летящими вверх, пока не исчезло совсем, и от этого пламени разливалось ощущение радости и покоя.

Чувство любви и счастья охватывало и переполняло грудь, и Маркус увидел, как свет расширяется, приближается к креслам, и тот человек, которого звали Айзек Джейкоб Берг, повторяющий слова молитвы и потрясенно наблюдающий за всем, вдруг с трудом оторвал руку от подлокотника и протянул ее в свет. Это была не рука скелета, прикрученная к креслу, а другая – словно созданная из света. Сам себе не веря, он поднялся, и свет подался к нему навстречу, и человек весь засветился радостью и начал растворяться в пламени и уноситься ввысь.

Следом Лайза уже протягивала руки, и вскоре поток подхватил и ее, потом Джона, потом всех остальных одного за другим. Какая-то необыкновенная радость была в этом стремительном всепоглощающем потоке, и Маркус всем своим существом устремился туда. Он стоял теперь в кругу света, свободный и счастливый, раскинув руки и омываемый волнами любви.

Он видел как размывались и рушились стены ледяного замка, который последние часы, дни или столетия был его обиталищем. Видел как поток уносит обломки, сгорающие и рассыпающиеся в нем. И когда рассыпались стены, он увидел как Кицунэ и стоящий рядом с ней мальчик бросились к нему в этот свет, но когда вбежали в него, поток начал растворять их, и почти достигнув его, почти соприкоснувшись с ним пальцами протянутых рук, они растворились полностью. И на мгновение Маркуса коснулось их счастье. И они тоже исчезли в вышине.

Сколько это длилось? Секунды? Годы? Времени не существовало. Была только необыкновенная светлая радость соединения миров, и любовь, всепоглощающая нежность наполняла весь мир.

А потом все закончилось. Портал закрылся, свет иссяк, и только слабое свечение в виде столба еще возвышалось посереди зала медленно затухая.

И вдруг Маркус понял, что он остался один. И что он еще жив. И каменные стены стоят как стояли… И это ощущение наполнило его ужасом.

Он был действительно один. Все ушли туда – в этот свет, в эту любовь, а он остался. И он будет умирать в неизвестности, а потом сидеть тут мертвый сорок, пятьдесят, сто лет в надежде… на что?

Его разрывали рыдания, он остался один в этом склепе.

На сей раз совсем-совсем один…

 

* * * *

– Инопланетяне, – сказала женщина со щенком на руках, – Они захватили все.

Она стояла на старой грунтовой дороге посреди пустыря и каких-то развалин рядом со своим маленьким старым ржавым грузовичком. Она была одета во фланелевую куртку и джинсы; соломенные волосы выбивались на плечи из-под черной банданы. Щенок в ее руках тихо тявкал и перебирал лапами.

– Да, они захватили все, – ответил задумчиво белобородый старик в пальто и вязанной шапочке.

Он постоял рядом протирая круглые очки, потом водрузил их на нос и осмотрелся. Вокруг возвышались старые заброшенные времянки и забор из колючей проволоки.

– Я видела! – сказала женщина тревожно, показывая на пространство за забором, – Прямо тут! Он убил собаку!

У нее задрожал подбородок, и она указала на серый труп внутри огороженной территории.

– У них тут база, – шепотом добавила женщина показывая вверх потом вниз под землю, – Тссс! И тут был свет! Такой сильный!

– Да, прямо тут, – согласился старик, внимательно глядя ей в глаза.

– Вы верите? – спросила женщина удивленно.

– Я верю, – медленно ответил старик и добавил печально, – Я сам видел.

– Надо же что-то делать?! – возмутилась женщина. Ее подбородок снова затрясся от возбуждения, и щенок снова начал скулить и тявкать, – позвонить в полицию?! Это же заговор!

– Обязательно, – ответил старик, – Только если им сказать, что здесь инопланетяне, то они не приедут, – старик посмотрел ей в глаза долгим и значительным взглядом и добавил печальным шепотом, – Потому что заговор! Они захватили все.

– Да! Все! – ответила она тоже перепуганным шепотом.

– Но если сказать, что плохой запах, то приедут. Мет-лаб. Варят наркотики. Мет, амфетамины.

– Да! Точно! – воскликнула женщина и повторила в возбуждении, – Мет-лаб. Варят наркотики. Запах. Мет-лаб… Варят… наркотики… Мет… витамины…

Она приложила палец к губам, и старик согласно кивнул в ответ, опустила щенка в кузов, вытащила из кармана свой сотовый и набрала 911 пытаясь рассмотреть название улицы на ближайшем покосившемся указателе…

 

* * * *

– Что может быть хуже, чем ретивый инспектор с фантастическими карьерными планами? – думал сержант Шор, – Только инспектор с возникшим шансом эти планы реализовать.

– Ну где и что тут может быть? – спросил он сердито.

– Здесь сто лет никто не проходил! – вторил ему напарник, подсвечивая фонариком дорогу, засыпанную мусором.

– Тем не менее, – сказала инспектор, – нам надо все проверить.

– Да тут одни развалины, ни одного живого строения! – снова сказал Шор.

– И все же я настаиваю. Мы не можем так легко игнорировать жалобы, поступающие от населения.

– Особенно перед выборами… – пробурчал Шор.

Они шли по территории, отбрасывая носками обуви те или иные остатки цивилизации, куклу Кена без ноги и руки, ржавый гаечный ключ, гнилую коробку от пиццы…

– Ах! – тихо вскрикнула инспектор.

– Что?! – чуть раздраженно заметил сержант.

– Вот! – воскликнула она, указывая на труп собаки с разбитой головой.

Кровь уже засохла и почернела. При жизни она явно была кормящей… Они все сгрудились около трупа и какое-то время мрачно созерцали его. Но в конце концов пошли дальше без комментариев.

– Вот! – снова воскликнула она, торжествующе показала на старые шприцы, которые лежали в куче земляного мусора рядом со старой будкой.

– Да, да, видим, – ответил Шор раздраженно, – Если вам нужны такие штучки, то можете ехать на городскую площадь, там этого добра…

Они осмотрели уже почти все развалины «комплекса», но не нашли ничего более подозрительного, чем труп несчастного животного.

– Вон еще одно здание, – сказала инспектор.

Полицейские переглянулись и закатили глаза.

– Это не здание, – сказал Шор медленно, – Это сортир.

Каменный сарай без окон был окружен сталагмитами засохшей грязи, и кое-где она даже была еще сырая. Асфальт вокруг лежал лишь отдельными кусками. Шор подошел к покосившейся двери с висячим замком, зачем-то подергал ручку.

– И что будем делать?

– У вас есть инструмент, – ответила инспектор.

Шор скептически сдвинул нижнюю челюсть влево, потом вправо. Но делать было нечего. Он послал молодого парня за большими кусачками из багажника, и вскоре сержант карикатурно-вежливо распахнул дверь перед начальством.

– Инспектор, – сказал он.

Она посветила внутрь фонариком вокруг сделав несколько кругов и вдруг спросила удивленно:

– А что это?

Шор даже не заглядывая внутрь, закатил глаза и спросил иронично:

– Гуано?

Она все еще разглядывала, и он нехотя заглянул внутрь.

– Э… – сказал он всматриваясь во что-то странное.

В центре сарая лежала огромная куча картона и досок, но привлекло ее внимание нечто в середине этой кучи. Это что-то было маленького размера, оно сверкало металлом и мощью, видны были кнопки. Кто-то хотел прикрыть это нечто, но картон чуть сполз вниз.

– Это не бомба? – спросила инспектор испуганным шепотом.

– Бомба?! Бэ! – скептически сказал полицейский, но голос его предательски дрогнул.

Он неуверенно подошел, отодвинул картонку, и они наконец узнали этот предмет. Это был замок, новый цифровой замок, совершенно неуместный в куче старого картона.

Шор несколько потея отгреб мусор в сторону, потому что даже само слово «бомба» делает людей вдруг предельно осторожными. И оказалось, что это не куча мусора, а что-то другое, мусор был только прикрытием. Когда картон оттащили в сторону, все увидели стальную наклонную дверь.

– Святое дерьмо! – прошептал сержант Шор.

Замок на ней был не один, их было по меньшей мере три, два из них встроенных. И дверь эта вела в бетонный бункер, пробить который можно разве что бункерной бомбой.

– Ну что, вы все еще считаете вызов населения ложным?

– Да уж… – заметил сержант Шор, – может быть в этом что-то есть. Но здесь нет никакого запаха, как говорилось в заявлении.

– Если дверь закрыта, то и запаха нет, – ответила инспектор, словно разговаривала с маленьким, – Возможно запах был раньше. И явно видно, что здесь имеет место подозрительная активность, и к нам поступила жалоба, которую мы обязаны рассмотреть.

– Тем не менее это частная собственность, хозяин ее не установлен, и вторжение на эту территорию не авторизовано, – пытался отбиваться сержант Шор, уже представляя вызов команды, полночи возни, чтобы обнаружить кипу старой заплесневелой контрабанды.

– Тем не менее…

– Такую дверь можно только автогеном, а у нас нет должной авторизации…

– У меня есть. Вызывайте автоген.

Ругая все на свете сержант подчинился.

Автогенщики прибыли только через час. С ними прибыли еще несколько полицейских. На всякий случай. Еще через час дверь поддалась, и после изрядного времени наконец остыла.

– Ну что, пошли смотреть сокровища Али Бабы, – сказал Шор инспекторше, – Сезам, откройся!

Он потянул за ручку и дверь начала тяжело открываться. Без единого звука.

По спине сержанта побежали мурашки. И он теперь был рад, что за его спиной есть еще несколько крепких вооруженных парней.

Лестница вела глубоко вниз в бункер, в глубине виднелась еще дверь, но тут автоген уже не понадобился, замок был простой висячий, его перекусили большими кусачками. И когда дверь наконец открылась, в нос им ударил жуткий запах, который заставил всех закашляться и начать нюхать рукава. А потом вынимать оружие. Потому что запах мертвого тела полицейские начинают различать на своей работе очень быстро.

Сержант Шор держа в одной руке пистолет, в другой фонарик, забыл все инструкции, когда переступил порог и осветил зал.

– О Боже мой, – медленно сказал он обводя фонариком пол и стены и задерживаясь на двух телах около входа в черных высохших лужах крови.

– О… Боже… мой… – еще тише сказал он, освещая сидящие мумии.

– О… Боже… – еще тише произнес он и запнулся, когда луч фонарика уперся в живые слепо моргающие глаза…

 

* * * *

Конрад лежал в просторной кровати и смотрел в окно. Его знобило, и антибиотики, которыми он мазал рану, помогали медленно. Давно уже этого с ним не было! Рана была незначительная, пуля только взрезала кожу и небольшой подкожный слой, и все же это было странно и неприятно. Раньше казалось можно было выпрыгнуть в окно многоэтажки не глядя, чтобы приземлиться в итоге в открытый грузовик, наполненный матрацами. В самую середину. Но что-то случилось, все начало давать сбой. Его удача отказывала, работая против другой удачи. Как было бы просто – убить на месте, но пистолет… Что это был за пистолет? И он вспомнил, как выходя около дома Рейни не глядя взял пистолет из бардачка. Но это был не тот, который он туда положил! А тот, который он подбросил Маркусу... С почти пустой обоймой, потому что он сам его разрядил. По спине пошли мурашки. Как это могло случиться?! Как он мог оказаться в моей машине? Как он мог это сделать?! Как он мог знать?!

Конрад кружил по комнатам, время от времени надолго замирая перед монитором и наблюдая свой подвал через камеры, которые могли видеть и в полной темноте. Даже когда у него был жар и рана еще нарывала, он все равно делал свой «обход». Сначала часто, потом реже. Все было по-прежнему.

Сначала Маркус еще передвигался, но потом он ложился на стол и надолго замирал. Снова кружил по залу, снова ложился на стол съежившись и свернувшись в калачик. Все было спокойно. Часы… сутки… вторые сутки… Он только посмеялся, когда Маркус «застрелил» экран, позлился, когда тот разрядил пистолет и вылил его коллекцию ядов. Еще больше разозлился, когда тот нашел бутылку воды… Вспомнил, что действительно оставил там одну, и сам не понял почему… Черт, зачем?! Зачем я это сделал?!

Что ж, ничего не поделаешь, придется ждать подольше… Приятных тебе мучений, придурок!

Конрад делал заказ по телефону; из ресторана ему доставляли заказ, ставили под дверь и забирали чаевые, которые торчали в щели двери. Он смотрел разные шоу, часто переключаясь на новости, которые уже в принципе все рассказали, что могли, и теперь просто повторяли одно и то же.

Сначала сводки новостей были истерические, он смотрел их и смеялся. Это были репортажи об убийстве начальника отдела ФБР, потом о старых расследованиях, о серийных убийствах (да, публика такое любит!) и наконец о самом себе, анализ своего прошлого (ненавижу!) и о своих арестованных счетах и собственности. Этого было не жаль. Это все равно только вершинка айсберга, которую он оставил им как кость. Он и не собирался жить в этой стране вечно. Его ждал его остров, на котором стоит удобная вилла, больше похожая на скромный дворец с вертолетом и охраной. Иногда он думал, почему бы не уехать прямо сейчас? Бросить все. А потом может быть приехать через год, с другим именем, лицом и паспортом. И забрать силу тогда… Нет! А что если кто-то перехватит раньше?! Жажда силы ему была словно жажда наркотика для наркомана. И он говорил себе, что всего-то ждать еще несколько дней!

И еще он говорил с Ольгой.

– Я до тебя доберусь! Скоро! – шептал он.

Но она стояла вдали посреди поля, и смотрела на него чуть улыбаясь, молодая, красивая, сильная... Потом ее губы начинали шептать заговор, она расчесывала длинные волосы и бросала в его сторону гребень.

И между ними стеной вставал лес.

Удача на удачу… Его сила была больше, намного больше, но она все же ускользала…

– Ничего, скоро я доберусь! – думал он, – Старый волк защищал тебя, но его больше нет! И того мальчишки скоро больше не будет. И его сила перейдет ко мне! И тогда я приду за твоей!

Но она стояла в поле по пояс в высоких травах и ветер развевал ее волосы. Веткой она крестила стороны света, потом сдувала с ладони пух одуванчика. Пух летел и собирался в туман, он ложился между ними, и Конрад уже не мог ее видеть.

И он чувствовал беспокойство. Он чувствовал, хотя не видел никаких причин. Нет, конечно с одной стороны причины были еще какие – его искали по всей стране, его объявили в розыск даже в Интерпол, но все это были такие мелочи! На любую такую ситуацию у него были заготовлены сценарии и пути отхода. Ему было даже немного смешно, что его ищут по всей стране, в каждом аэропорту, и даже уже в других странах, а он тут, у них под боком, в самой столице! Смотрит в окно на тихую улочку Джорджтауна, где стены увиты цветами на два-три этажа, где улицы тонут в тени старых акаций. И где неподалеку даже живет один из сотрудников отдела! Он знал, что тут его точно не найдут. Потому что тут его просто не будут искать! Да и как? Ходить по домам?

Когда воспаление начало проходить, он даже стал выходить. Конечно его фотографии были во всех новостях, и телеведущие с выпученными глазами говорили про его умение пользоваться париками и гримом, но не будут же люди подозревать всех окружающих! И он умел быть невидимым. Он умел быть другим. Возвращаясь приходил и снова смотрел в экран, наводил камеру на лицо Маркуса и видел его глаза, слепо ловящие галлюцинации… И все равно чувствовал нарастающую тревогу. Что-то было не так… Что-то пошло не так… Но камера показывала умирающего от голода и жажды человека, и не показывала никаких причин для этого беспокойства.

– Еще пару дней… – говорил он себе. И не мог преодолеть страх.

Нет, увы, это может длиться еще четыре или даже пять! В подвале холодно, а на холоде человек может прожить без воды восемь даже десять дней – и все это время придется беспокоиться! На жаре человек без воды умирает за два! Только два. Надо было отвезти его в пустыню, и тогда все было бы уже кончено! Он был бы уже свободен!

Но уже ничего не изменить!

– Ненавижу! – думал он. Ему хотелось броситься туда, и попытаться просто убить! Добить! Приставить пистолет в груди и нажать на спуск. И знал, что никаких его сил не хватит преодолеть боль, которая прострелит его руки, и это наполняло его яростью и обидой. Эти несколько дней всегда были непростыми для него, но никогда он не был в такой тревоге.

Он кружил как зверь по комнатам, и все время возвращался к своим камерам. И не мог себя заставить уйти. Это выматывало все силы…

И тогда он сделал то, что запретил себе делать очень давно – достал шприц. Ничего не случится, если он просто сократит время ожидания. Проспать в сладких видениях пару дней и очнуться тогда, когда все кончено. «Больше ничего не может помочь», уговаривал он себя. И даже не понял, что голос его подсознания странно похож на тихий завораживающий голос Ольги.

«Один раз можно», звучал тихий зов. «Один раз…»

И он ушел в мир забытья.

 

Придя в себя он долго лежал и тупо смотрел в потолок, пытаясь сообразить, что нужно сделать. Из всех ощущений и чувств первой вернулась тревога. Она пульсировала в висках и в солнечном сплетении.

Он сел на кровати и отыскал глазами цифровые часы, которые показывали время и дату, увидел, что проспал больше суток. Вышел на кухню и принял лекарство, нейтрализующее наркотик, чтобы вывести остатки дремоты из организма. Почистил зубы, умылся. Он оттягивал момент, когда надо будет взглянуть на мониторы и боялся увидеть, что Маркус еще жив. Включил новости, которые показали, что новостей в его понимании опять нет. В мире все как всегда: взрывы в Ираке, столкновения в Сирии, тайные лаборатории наркотиков и семейные ссоры со смертельными исходами в Америке… И да, конечно, еще перетирают старые истории о нем и старухе Барби. В общем все спокойно, все как всегда.

Но чашка кофе сделала состояние тревоги почти невыносимым, и он сбросил с себя апатию и решительно пошел к монитору.

И увидел нос – огромный на всю камеру. Он был живой и поворачивался направо и налево. Потом появился глаз. Конрад вдруг вспомнил, что отключил звук, когда Маркус начал стрелять, и срочно включил его снова. Сразу раздался знакомый голос:

– …Транслирует! – сказал агент Рейни кому-то внизу, – Посмотри, можем ли мы найти куда?

Конрад в ужасе отшатнулся, как будто Рейни мог его увидеть с той стороны. Потом повернулся к другому экрану и увидел толчею как на вокзале – там были люди! Они были повсюду, около кресел, около стен, полок, где хранились его сувениры, и все эти люди были в униформах с аббревиатурой ФБР на спине.

Конрада пробил ужас. Этого не могло быть! Этого не должно было случиться!

И тем не менее это случилось!

«Можем ли мы найти куда?» сказал нос агента Рейни. А вдруг могут?!

«Все кончено!» понял он. «Здесь все кончено».

Он посидел еще какое-то время в оцепенении, потом стряхнул его с себя и сказал:

– Ну что ж, начинаем план «Б».

Он выключил все оборудование и отрубил интернет. Он включил компьютер на режим аварийного DOD-форматирования, что займет конечно время, но надеялся, что успеет. К тому же все содержимое закодировано. Вся необходимая информация – фотографии, банковские счета, адреса – все хранилось в копиях на секретном онлайн сервере. Он начал собирать вещи. Впрочем, нет, все уже было собрано заранее. Он просто осмотрелся, взял все, что нужно взять, отмел кое-что, что хотелось, но было бы лишним…

Несколько минут и он был полностью готов. На всякий случай он включил ненадолго сотовый телефон, который был оформлен на другое имя, потому не страшно – и сразу получил звонок.

Жасмин! И еще несколько сообщений накопилось от нее за это время.

Он начал возвращаться в свой рабочий режим и сканировать окрестности и людей. Первое, что он проверил, говорит ли Жасмин от себя, или она уже работает на них? Нет, он не почувствовал опасности.

– Виктор, привет! – сказала она, – Ты даже не включаешь телефон последнее время!

– Привет! – ответил Конрад стараясь говорить спокойно, – Я был болен, вернее не совсем здоров.

– Что случилось? – чувствовалось, что она серьезно озабочена.

– Да ничего страшного, был на обследовании… теперь уже все хорошо. Врач прописал мне морской климат и много отдыха на какое-то время.

– Морской климат! Отдых! Мечта! – рассмеялась Жасмин, – А как насчет хорошей кампании? Моя смена закончится через десять минут, а там два выходных и праздники. Я отправлю Эрика к маме и мы с тобой проведем это время вместе. Можем действительно съездить на океан, это только пара часов отсюда.

– А как насчет таких планов: я приглашаю вас обоих ко мне в гости в мой дом во Флориде?

Он помолчал и продолжил мягче:

– Я понимаю, может это немного скучно для Эрика, но у меня там гараж, несколько роскошных машин, яхта, а мальчики любят такое. Там сейчас тепло! Мне хочется, чтобы он начал привыкать ко мне, я надеюсь, что в будущем наши отношения станут… В общем, я скучал, Жасмин, очень скучал по вас. Я начинаю вас обоих чувствовать как мою семью, – сказал он еще мягче, – Так что ты думаешь про путешествие в мою холостяцкую обитель у южного океана?

– Ты серьезно?! – в голосе ее был нескрываемый восторг.

– Я серьезно. Я знал, что у тебя заканчивается смена и уже хотел брать такси и ехать к тебе, сделать сюрприз, но ты меня опередила!

– Зачем такси? Я сейчас сама заеду за тобой! – воскликнула Жасмин.

– О! Не стоит! Иди забирай сына, а я подъеду к тебе домой. Даже собираться не надо. Там есть все необходимое. А чего нет, то купим.

– Я звоню Эрику прямо сейчас! Мне десять минут до школы и оттуда пять до дома и мы тебя ждем! О боже мой! Это что-то невероятное!

– Хорошо, – улыбнулся Конрад, – скоро увидимся!

 

* * * *

Бип… бип… бип…

Маркус открыл глаза. Он был в мягком голубом свете, он еще плавал там – в этом океане любви и нежности, и это было как детство, как счастье, которого никогда не бывает в реальности.

Он бежал-бежал по дороге, где она идет сначала вниз, а потом вверх среди деревьев прямо навстречу отцу, который вышел из-за поворота и начал спускаться по склону. Он бежал распахнув руки, и видел как отец тоже улыбается и раскрывает свои и опускается на колено…

Бип… бип… Ритмичный звук был совсем неуместен в этом сне и становился назойливым и беспокоящим.

Бип… Постепенно изображение начало фокусироваться, и Маркус увидел, что голубое – это не небо, это занавеска, которая закрывает окно.

Он поморгал, и увидел потолок, систему, которая питала его вену какой-то прозрачной жидкостью. Провода, трубки… Какой-то человек сидит рядом в кресле…

Госпиталь.

Он жив?

Он приподнялся на кровати, вернее сделал такую попытку и услышал слабый звяк. Его рука была прикована к краю кровати наручником.

– О! Мистер Левин, я вижу вы проснулись! – сказал ядовитый женский голос рядом, – Доброе утро! С возвращением!

Это была детектив Ферроуз, рядом с ней маячил ее молчаливый напарник, и он был не в лучшем расположении духа.

– Я не знаю, какие такие власти вас освободили, но теперь вам от меня не уйти. Эти два трупа…

– Какие два трупа? – прошептал Маркус. Говорить нормально у него не получилось.

– Те два трупа в подземелье. И не говорите, что это не вы. Вы стреляли, у вас пороховой налет на руках. Мы проверили.

Маркус закрыл глаза. Кошмар продолжался.

Однако он продолжался недолго. Потому что в тот же момент в палату ворвался Яков, за которым задыхаясь еле поспевала медсестра.

– Вот они! – выпалила она, указывая на посетителей, – Я вам говорила.

– Что здесь происходит? – Яков поставил руки в боки, – Кто позволил?!

– Нам ваше позволение не нужно, – заявила Ферроуз поднимаясь, – Здесь в палате опасный преступник.

– Вы перепутали, – сказал Яков, – Ваши преступники свободно бегают по улицам, а вы арестовываете их жертв!

– Позвольте! – возмущенно начала детектив.

– Не позволю! Вон отсюда! – сказал Яков, махнув на прибывших полотенцем, – Быстро! Выметайтесь! Это палата, где лежит очень больной человек…

– Я не уйду! – возмутилась Ферроуз, – И если надо, я принесу ордер.

– А! То есть, ордера у вас нет, вот и выметайтесь. Человек из одного концлагеря, а они его в другой! Вон отсюда! Уберите эту штуку! – сказал он показывая на наручники.

– Я детектив…

– Вы можете перестать им быть, – сказала большая женщина в сером свитере и джинсах, появившаяся в дверях, и Маркус узнал агента Дубчек, – И может вам все же лучше заняться чем-то, что у вас получается лучше? Где не нужны мозги, поскольку у вас их все равно нет…

Не обращая внимания на окружающих она подошла к кровати Маркуса и сняла с него наручники.

– Агент Дубчек, – возмутилась детектив, – это моя юрисдикция!

– Слушай, девочка, – сказала Джина, глядя на нее сверху вниз, сгребая ее за грудки могучей лапой и выталкивая перед собой из палаты, – У меня были несколько очень нервных дней! И я где-то на краю. Потому заткнись и выметайся. Я тебе не мальчик и церемониться не буду. И кстати, я подполковник.

Продолжая зажимать в кулаке воротник Ферроуз, она бесцеремонно выставила ее наружу, развернула и подтолкнула под лопатки не обращая внимания на ее нечленораздельные выкрики.

– Вы… Что вы… себе… позволя… – раздалось уже за дверью.

Агент Дубчек остановилась у порога, посмотрела на ее напарника очень недобрым взглядом и показала ему знак «выметайся». Тот подчинился без единого слова, столкнувшись в дверях с агентом Рейни.

– А вы кто такие?! – возмутился Яков, – Убирайтесь!

– Нам очень-очень нужно! – сказал агент Рейни, доставая удостоверение, – Это на самом деле срочно и не терпит ни малейшего отлага…

– Вон отсюда, я сказал! – настаивал Яков, но Маркус вдруг прошептал:

– Яков, не надо. Пусть… Это важно…

– Маркус! – воскликнул Яков.

– Надо… Очень надо… Только дай мне пить…

И он с жадностью припал к бутылке воды и выпив попросил еще. В ту же минуту в палату ворвался Габриель:

– Маркус, что случилось? Как ты? Тут полици…

И он замолчал увидев агентов ФБР.

– Габриель! – Маркуса вдруг пробило страшное воспоминание из подземелья, – Габриель, это он! Тот самый, который… к которому ушла Жасмин… Он хочет их убить, ее и Эрика… Тали… Шмуэля…

Судорога свела его тело, и он терял сознание, но все еще пытался что-то говорить:

– Охрану, поставьте охрану… Срочно…

– Скорее, – сказал Яков медсестре, и та ввела лекарство в систему.

И снова пришло блаженное забытье. И он уже не видел насмерть перепуганного Габриеля, и не видел, как агенты выводят его из палаты и начинают расспрашивать…

Он снова провалился в голубой свет.

 

* * * *

Вот оно! Он чувствовал это!

Полностью придя в себя и стряхнув наркотический дурман Конрад уже испытывал этот адреналиновый драйв, погоню на своем хвосте. Еще не погоню, а пока только словно тучи, сгущающиеся на горизонте. Он сидел в такси около дома Жасмин и ему уже хотелось приказать ехать к ближайшей станции метро, смешаться с толпой, раствориться в этом мире, появиться где-то на другом конце оранжевой линии, где у него есть небольшой склад и запасная машина и ехать в глубину страны пока еще относительно безопасно. Залечь на дно и переждать. И тихо просочиться через заграждения, когда пик опасности минует.

Он улыбался хищной улыбкой. И сканировал пространство все время. И чувствовал, как растет напряжение. Когда раздался звонок он даже вздрогнул. Она сказала, что подъезжает. Конрад вышел из такси с небольшой сумкой. В доме не осталось ничего, что могло бы его скомпрометировать. Компьютер уже закончил второе блич-форматирование и скоро начнет в третье. Отпечатки пальцев и ДНК? Ну что ж, они уже их имеют в огромном количестве, как и фотографии, так что волноваться опять же нечего. В лицо его все равно практически нельзя узнать, и таксист видел совершенно другого человека. Потому что он так приказал.

Жасмин подъехала прямо к подъезду, счастливо улыбаясь. Эрик сидел на заднем сиденье и мрачно смотрел в окно. Он не поднял глаза на Конрада и не ответил на приветствие, когда тот открыл пассажирскую дверь и поздоровался.

– Ну как, готовы к морским путешествиям? – спросил он бодро.

– Мам, можно я останусь с папой? – спросил Эрик не глядя на Конрада.

– Эрик! – возмутилась Жасмин. Она испытывала неловкость и не знала как решить проблему, – Как ты можешь! Виктор так много сделал для нас! К тому же морское путешествие на яхте! Это же здорово!

– Можно я останусь с папой? – снова спросил Эрик мрачно.

Жасмин смотрела на Конрада, который старался изобразить добрую улыбку. Это удавалось только для тех, кто очень хотел верить, что он способен произвести добрую улыбку. Конрад уже испытывал сильный внутренний зуд, и вдруг его пронзило острое чувство возникшей реальной опасности. Он понял, что они взяли след! Они готовы сесть ему на хвост. Но он все еще сохранял мягкий тон. Играть с опасностью – это добавляло драйва. Он сел в машину и сказал:

– Жасмин, дорогая, я думаю не стоит форсировать отношения. Если он не хочет сейчас ехать с нами, то может действительно ему лучше остаться с отцом? Я не хочу заставлять! Дай ему время, милая. Отношения это серьезно, и важно не сломать их слишком поспешным сближением.

Жасмин сидела не в силах решить проблему. Потом сказала, что ей надо бы позвонить. Конрад ответил, что можно просто заехать в госпиталь, у них есть время. Все время на свете!

– Поехали, позвоним с дороги.

 

* * * *

Пятнадцать минут заняла дорога с сиренами от одного госпиталя до другого. Машины уважительно скатывались к обочинам, когда свистящая и мигающая кавалькада стремительно неслась по дорогам.

Госпиталь Святого Фомы встретил их недоумевающими администраторами. Да, Жасмин уже ушла, ее смена закончилась полчаса назад. Одна, без сопровождающих. Номер ее машины? Ах, да, у нее новая машина! Ее бойфренд подарил ей серебряный мерседес, очень красивый и дорогой! Номер не помним… Что-то вроде семь, четыре… Спросите у охраны, у них есть все номера. Куда уехала? Сказала, что в аэропорт, только возьмет Эрика. Какой аэропорт? Без понятия!

В школу они уже опоздали, ни сотовый, ни домашний телефон не отвечали.

По тревоге были подняты и поставлены наряды на всех направлениях, ведущих в Балтимор и к аэропорту Рейгана, одновременно попробовали засечь ее сотовый. Он показал стационарную точку недалеко от ее дома. Туда тоже выехали люди. К тому времени как они достигли точки, телефон уже «ушел». Его обнаружили в одном из соседних кафе в кармане у не очень опрятного гражданина. «Это не мой, я нашел на дороге!» сказал он, и судя по всему это так и было. Эта ниточка тоже оборвалась…

 

* * * *

По дороге Эрик оживился, он смотрел вперед в радостном ожидании встречи с отцом, а Жасмин еще немного нервничала. Конрад попросил ее телефон, и предложил позвонить Габриелю.

– Да, конечно, – обрадовалась Жасмин немного смущенно и отдала ему сотовый, который Конрад тотчас же незаметно выбросил в приоткрытое окно. Достал свой, который выглядел так же, и сымитировал разговор с Габриелем, но когда Эрик попросил поговорить с отцом, сделал вид, что тот отключился. «Ты же сейчас его увидишь.» Потом он отвлекал их разговорами, пока они не выехали на Белтвей. И Конрад приготовился.

Сейчас!

Он застонал и схватился за сердце.

– Что?! Что случилось!? – Воскликнула Жасмин.

– Сердце! – сказал Конрад имитируя боль, – о боже мой! Быстрее, пожалуйста, быстрее! Хорошо, что госпиталь близко! Доктор сказал, что это может случиться! А-а!

Он дергался, имитировал боль и стонал, срываясь на крик. Одновременно Жасмин кричала что-то бессвязное, нажимая на газ, и обгоняя машины, стремясь быстрее доехать до госпиталя. И когда наконец Конрад увидел нужное место, где на съезде с Белтвея были сломанные ограждения, у нее уже была достаточно хорошая скорость. Он разблокировал и приоткрыл свою дверь, нагнулся к Жасмин, резко дернул руль в сторону обочины и сразу отбросился назад на свое сиденье, поджимая ноги к груди.

Жасмин закричала и попыталась выправить машину, но было уже поздно. Как серебряный снаряд мерседес сорвался с полосы и врезался в деревья у дороги. Воздушный мешок на водительской стороне был испорчен, но Жасмин об этом уже не узнала. Конрада ударило мешком и засыпало тальком, и все прошло для него вполне сносно; он отстегнул ремень безопасности и вывалился из машины. Конечно не обошлось без некоторых ушибов и царапин, и рана тоже начала сочиться кровью, но тем не менее ему было лучше, чем его спутникам. Подбирая сумку он посмотрел на окровавленные тела и улыбнулся. Хорошо, что госпиталь рядом. Их доставят прямо по адресу!

Немного хромая он быстро пошел по травянистому спуску, ведущему от шоссе, и слушая сирены вдали и прячась между редкими деревьями вышел в небольшую долину. Полчаса ходьбы – и он оказался около нескольких жалких строений, одно из которых принадлежало ему. В нем стоял ничем не примечательный старый чеви хэчбек с ободранной местами краской и запасом одежды. Конрад надел грязную фланелевую куртку, бейсболку и темные очки, и машина не торопясь поползла по грунтовой дороге в южном направлении и вскоре выехала на 301 хайвей ведущий в Ричмонд и растворилась в потоке.

Через два часа он приедет на свое маленькое ранчо, затерянное в сельской местности, побреет голову, разрисует себя временными татуировками и станет совсем другим человеком… Он уже чувствовал как ощущение опасности тает. Он открыл окно и закурил сигару.

Торопиться некуда. Весь мир был у его ног.




Вернуться в оглавление




yeshe: (Default)

 Глава 97. Воспоминания

Ольга Коваленко. Много лет назад

– Сила это как парус, – сказал Тихон, глядя вдаль, туда где красное солнце плавно садилось за город, – Ты его ставишь, и ветер гонит твою лодку к цели.

– А что тогда ветер? – спросила Ольга, следя за полетом птиц.

– Ветер это просто жизнь. Она течет себе как воздух. Или как эта река. И все по этой реке плывут как могут. Кто гребет руками, кто веслами. А у тебя есть парус…

– А какая цель?

Вечер был тихий и тревожный. Они сидели на берегу реки, и волны тихо набегали на песок. Перистые облака окрашивались в пурпур и кровь. На другом берегу реки был город, а над городом поднимались дымы от заводских труб и летали стаи голубей.

– Какая цель? – повторил он задумчиво, – Вот это-то как раз и самое трудное. Все остальное легко, просто держи мысль чистой, хоти, думай о цели, и она сама к тебе придет. Вопрос только, какая цель.

– Ты говорил, что университет, там, деньги, квартира… Это?

– Да… И это тоже… Только…

– Что?

– Только я хотел это сделать для тебя, чтобы ты обустроилась. Нам для других работать надо.

– А что ж для себя-то?

– А для себя нельзя.

– Почему? – испугалась она.

– Потому что опасно это. Для души.

– Что ж опасного-то? Если просто захотеть квартиру или поступить в институт?

– Каждый раз когда для себя что-то просишь, то ты в долг берешь. Каждый раз, когда для другого делаешь, ты его отдаешь.

– Ну значит можно и так, и так? – спросила Ольга, – Да и какие у меня долги? Что я кому должна?

– Мы все что-то должны.

– Нет, неправда! – воскликнула Ольга, – не должна я никому и ничего! И брат твой злыдень уж точно не для других старался.

– Николай за свое поплатится. А нам о чужих долгах лучше не беспокоиться. Нам лучше своих не делать.

– Ну а что страшного, если я захочу… замуж? – спросила Ольга настойчиво.

– Может и ничего. Для начала. Страшно только то, что появится привычка. Ты захотела и получила. А это нам нельзя. Трудно остановиться. И покатится с горы твоя колесница, и потянет тебя прямо в пропасть…

– А… – сказала она, – Понятно. А я боялась, что как шагреневая кожа.

– Что?

– Книжка такая. Там человек нашел такой кусок кожи. Заколдованный. И что ни пожелал, то исполнялось. Но только кусок тот становился меньше и меньше, от каждого исполнения желания. А как исчезнет кусок это смерть. История такая.

– Надо же… – ответил Тихон удивленно.

– А что, у нас тоже… смерть?

– Нет. Хуже. Гибель души. Мне отец сказал. Держи говорит душу чистой, а колесницу легкой.

– А деньги? Ты деньги берешь за работу?

– Иногда беру.

– А как же служение? – усмехнулась она.

– Надо же на что-то жить. И потом, когда люди деньги платят, они уважают, что ты делаешь. Ценят, берегут. А если за так досталось, то вроде как и выбросить не жалко.

– То есть можно?

– Можно. Только не очень много. Смотри кто сколько может дать, и не бери лишнего. И не хоти ничего для себя. Наш дар это служение.

– А как же Николай?

– Его судьба мимо него не пройдет…

 

Легко сказать для себя не делать! А ты попробуй не хотеть! Захотела в Москву. Но попросила Тихона, и он сделал. Все сделал, даже отвез ее. Подала документы прямо в медицинский – и приняли! И экзамены входные как орешек, и весь их хваленый конкурс как не для нее! И общежитие, хорошее такое, и словно жизнь заново! Только вот той любви, того трепета уже не будет никогда. И отца с матерью больше не обнимешь. И порой такая тоска… Все думается – как там этому вурдалаку в своей Америке?… Пусть ему кость боком в горле! И сама невольно присматривается к людям на улице, вслушиваешься в иностранную речь… Записалась на курсы, зубрит язык, словно на самом деле собралась. И думается – а почему нет?

 

Тихон приезжал пару раз навещал, спрашивал, что надо. Ничего не надо. Впрочем нет, в Америку надо. Говорит ему: «Давай ты для меня пожелаешь, а я для тебя!». Тот качает головой печально; понимает зачем…

 

Дональд – большой, высокий, статный. Бизнесмен. Не очень богатый, но все же… Встретились случайно на набережной, разговорились. Глаз с нее не сводит… Так все просто. Встреча за встречей… Свадьба… Прощай Москва! Здравствуй Нью-Йорк… Тихона нет, что с ним случилось, не известно. Зовет его мысленно, но зов уходит в никуда. Два года пролетели как пустой сон. И вроде неплохо живется, но уже хочется свободы. Да и Дональд этот спрашивает, не завести ли им ребенка, а она молчит… Загадала развод. И чтобы ей денег осталось побольше… И надо же! Его журналисты застукали с любовницей. Шумиха в прессе; ей нашли хорошего адвоката, развели чисто, богато, красиво…

 

Чужая страна, чужие люди, чужое все. Иногда такая тоска наворачивается, что все бы бросила и улетела обратно. Деньги, свобода – все есть, но ничего не надо. Несколько ночей плакала, вспоминая детство, отца с матерью, Максимку… Все казалось, что счастье – обычное тихое счастье – так было возможно, что ничего больше не нужно, ни ведьминой силы, ни заграницы, ни богатства. К черту и Николая, пусть он провалится! Уехать бы домой. Но дома нет, и Максимка… Где-то он сейчас? Что-то делает? Может семья? Может сына ведет в школу?.. И вдруг увидела его – в бараке, пьяного с приятелями за водкой и картами, рядом женщина пьяная лежит на кровати. Они ржут как лошади, а зубы у него золотые, страшные… И не Максимка, тот, с печальными глазами, а урод какой-то, хуже зверя. Страшно смертным страхом. Ужас… Ночь не могла заснуть после того видения. Проклятый дар; лучше бы не видеть – тогда бы хоть надежда была…

 

Темный длинный коридор. Грязный и дурно пахнущий. Ей идти через весь проход до лестницы, потом на пятый этаж. Лифт опять не работает. Ветер свистит в разбитое окно. Ругань за одной из дверей на первом этаже. Где-нибудь всегда ругаются. Но сегодня еще визжит ребенок. Грубый мужской пьяный голос кричит по-русски: «Я тебе говорил, никаких щенков тут не разводить! Говорил!» Женщина в отчаянии кричит: «Не может она сегодня с ней сидеть! Завтра отвезу обратно! Только на денек ведь взяла!» В ответ грязная ругань. Дверь распахивается, и оттуда выходит мужчина в наколках и пьяный. В одной руке подмышкой держит девочку лет трех, которая визжит. За ним на коленях ползет женщина. Она кричит умоляя отдать девочку. Мужчина ее не слушает, продолжает идти по коридору, ругается матом. «Отдай!» уже воем кричит женщина, вскакивает на ноги и бросается с кулаками на мужчину. Тот отшвыривает ее страшным ударом кулака: и продолжает свой путь. Девочка визжит, бьется. Мать снова поднимается, снова бежит вдогонку. Визжит: «Не тронь! Она же дитя! Не тронь! Возьми меня! Сколько хочешь, как хочешь!» Голос ее срывается, но мужчина оборачивается и отбрасывает ее еще более страшным ударом, потом пинком: «Кого хочу, того и возьму!» Женщина еле кричит, брызгая кровью из разбитых губ: «Вызову полицию!» Мужчина останавливается, достает пистолет и делает шаг к ней: «Шо?! Шо ты сказала?!» и стреляет ей прямо в голову. Она падает. Он стреляет еще. И еще. Грязно ругается. Поворачивается, смотрит злобно, видит ее и пугается: «Ты хто?» Поднимает пистолет на нее: «Шо пялисся?» Девочка продолжает кричать. Взрыв ненависти. Что-то страшное поднимается внутри. Встает дыбом. Она… Нет… уже не она, а медведица… Поднимается до потолка. Страшная медведица-мать, защищающая медвежонка. Пистолет еще поднимается в ее сторону, но не успевает. Она лапой отрывает ему руку и ударом челюстей разгрызает ему голову. Голова лопается как сырое яйцо. Все происходит молниеносно… Она останавливается, сама еще не веря тому, что случилось, ощущая страшную тошноту, головокружение и вкус сырого яйца и крови на зубах. Реальность возвращается, словно собираясь из кусочков. В этой реальности мужчина еще стоит держа в руке пистолет, и рука на месте, но выстрела сделать уже не может, Голова его цела, только все тело его начинает дрожать крупной дрожью, и внезапно пот выступает на лице. И смертный ужас появляется в глазах. Она выхватывает девочку из-под его руки, и тот падает на грязный пол с перекошенным лицом, издавая что-то вроде хрипа или воя: «Ва… ва… ви…» «Бог поможет», отвечает она, уходя наверх. «Шко…» хрипит он, беспомощно шлепая ладонью по грязному полу, вторая рука лежит недвижная, парализованная, пистолет валяется рядом. «Полиция вызовет твою скорую», говорит она и уходит, слушая вой приближающихся сирен и пытаясь сладить с рвотным приступом. На следующий день она увидит в новостях, что сутенер убил проститутку и упал разбитый инсультом; скончался в госпитале. Но про ребенка никто ничего не скажет, словно его не существовало. Никто ничего про пару не знал, они въехали в квартиру только два дня назад. Свидетелей происшествия тоже не найдут. Да и зачем искать, когда все и так ясно как день. К ней на пятый этаж с вопросами никто и не придет. И прощай Нью-Йорк – она съедет из этой квартиры через неделю, молодая мама с малышкой, девочкой, Зоей, Заей, Заинькой…

 

Другой штат, совсем другая жизнь. Больше похожа на их деревню. Хорошо, что подальше от большого города. Она начинает водить машину, ей очень нравится. Страшно и хорошо! Днем университет, по-прежнему медицинский, только уже в Америке. Вечером – сервис, приборка. Не то чтобы особо нужны были деньги, а скорее опыт, общение, и еще увидеть, как они, американцы, живут. Сама спрашивала себя, зачем, и сама себе отвечала – хочется. Интересно. Может хотела найти кого получше и побогаче. Нет, наверное, добрее. Работа простая, а по сути – как в музеи ходить. Приезжают в дом, чистят, убирают, готовят. Их несколько женщин разных возрастов и из разных стран. Деньги не тратила, а собирала, часть отсылала дяде с тетей, копила Заиньке на хорошую школу, на университет. Зая моя, загляденье и утешение… Воркует как голубка… Сначала все спрашивала, где мама, а теперь уже называет мамой ее…

 

Дом судьи – богатый, красивый. Старинные картины, золоченые рамы. Все так отделано – залюбуешься. А внутри, в душе дом этот словно гнилой, даже хочется уйти, так там гадко. На третий день уже подумывала, не отказаться ли ей от этой работы. Но как-то приехали на смену, позвонила в ту дверь – и открывает Максимка! Почти точь-в-точь, те же глаза коровьи печальные, те же темные волосы нестриженые. И сердце словно обожгло, словно кто-то услышал ее молитву и дал ей прошлое вернуть, то самое, до того как… Да, ему еле семнадцать, может и меньше, а ей уже больше двадцати, но своего возраста не знаешь, не чувствуешь. Словно прошлое вернулось. И все изменилось… И живет теперь от встречи до встречи – несколько слов скажешь, несколько услышишь, и думаешь об этом всю неделю, словно опять школьница…

 

Ночью словно взрыв внутри – что-то случилось. Или случится вот-вот! Кое-как оделась, выскочила, запрыгнула в машину. Куда ехать? В темноте и не ездила еще никогда. На шестом чувстве доехала. Тот самый дом, где ее Максимка живет. Ноги сами идут, но не в дом, а дальше, в сад, где она чует есть проход между двумя панелями сетчатого забора в кустах. И вот он домик – словно собачья будка! Как можно человека так держать?! Ворвалась туда как призрак, и видит как урод большой и сильный выкручивает ему руки. Окликнула их снаружи, урод испугался, выскочил. «Кто такая?» кричит. «Вызову полицию!» Но кричит шепотом, а сам трясется. Бросился к ней с бейсбольной битой и понятно «споткнулся». Она тогда натешилась с ним играя. Стояла и смотрела, как он корчился в пыли. И Максимка ее стоял и смотрел таким взглядом, что полжизни отдать не жалко. «Что это?» спрашивает. «Как ты делаешь?» Улыбается, отвечает ему «Как Джедай. Кино смотрел? Да пребудет с тобою Сила…» Он восклицает: «Это только в кино!» Она в ответ улыбается загадочно. Он снова восклицает: «А я, я смогу так? Можешь научить? Все отдам!» Она улыбается: «Так нет у тебя ничего!» Он помрачнел: «Рабом твоим буду… Навечно…»

 

– Тихон, – зовет его тихо, настойчиво, – Ты обещал!

Сама стоит на поляне у озера. Стоит и смотрит на луну. И зовет:

– Ты обещал.

– Я помню, – появляется так же из-за спины, словно и не в другой стране, и не через пол-света. Прямо как был, в старой одежде и кепке, – Я помню. Оставила бы ты это… Беда будет…

– Ты обещал, – повторяет как заведенная, – Теперь она его не защищает.

– Он силен. Он сильнее тебя… – голос слабый, больной.

– А если вдвоем? Мы вдвоем-то сильнее… – настаивает она.

– Страшного хочешь. Не знаешь, чего хочешь…

– Знаю. Ты обещал…

– Обещал сделаю. Помогу. Только жалеть будешь до конца своей жизни.

– Не буду.

Молчит, не отвечает. Знает, что прав… И я теперь знаю, что он был прав. Почему не остановил? Почему не набил по щекам девчонке глупой, непослушной, страшной и злой?!

Ах, Тихон, почему я тебя не послушала?!




Вернуться в оглавление



yeshe: (Default)

Глава 96. Информатор

Двейн Рейни. 2 ноября

– Я тут задумался, как интересно зовут вашего информатора? Спенсер? Бек?

Рейни стоял засунув руки глубоко в карманы, а перед ним на каблуках кокетливо покачивалась Бианка Вайн, одетая в черный костюм, белую блузку и черные туфли. Ее каблуки были стальные. На плече в такт ее движениям покачивалась большая черная сумка коуч. На лице сверкало торжество.

Они стояли на улице под окнами конторы не обращая внимания на противный холодный дризл, этакое среднее арифметическое между мелким дождем и густым туманом.

– Он явно в курсе последней информации, – продолжил Рейни задумчиво, – ваш источник. Так что явно из отдела… Неужели его зовут… Мария?

Ликующее выражение ее лица не изменилось. Вернее оно стало еще чуть-чуть более ликующим. Эта улыбка была столь победной, что Рейни задумался. Что-то было в этом выражении такое, что интерпретировалось только как стопроцентная уверенность, что он не догадается. Значит банальный вариант отпадает…

– Вы не узнаете, – ответила она.

– А… Понятно… – вдруг сказал он, достал сотовый и набрал номер.

– Стивен, привет, – сказал он, наблюдая ее лицо, – ты не спустишься на улицу около входа? Тут возник один вопрос.

Ее улыбка осталась прежней по форме, но из нее как будто вынули все ее содержание – ее победную радость.

– Я не открываю мои источники. Я не обязана это делать. И вообще я спешу, – сказала она и сделала попытку развернуться и уйти, но Рейни поймал ее за локоть.

– Вы же хотели договориться о сделке для клиента! – сказал он, – Пойдемте, поговорим, – и он попытался увести ее в сторону входа.

– Мне некогда, – она вывернула свой локоть, – И никакой сделки быть не может, поскольку мой клиент просто невиновен.

– И вы не знаете, где он находится?!

– Нет, я не знаю. И пропал он кстати из под вашего заботливого надзора!

Она еще раз попробовала уйти, но тут из дверей выскочил Стивен и потрясенный бросился к ним.

– Николь! – воскликнул он, – Это ты?! Я тебя везде искал!

– Ни одного слова! – она подняла палец с кровавым ногтем в предупреждающем жесте, – не произноси ни одного слова!

– Что? Что с-с-случилось? – спросил нерешительно Стивен, переводя взгляд с одного на другого.

– Случилось много интересного, – ответил Рейни.

– Ни одного слова, – повторила Бианка Стивену, – Иначе… – она явно не знала, что сказать дальше, так как любое продолжение было равносильно признанию вины.

– Ее имя не Николь, – ответил Рейни, – Это адвокат…

– Да, адвокат, я зна… Почему не Николь? – вдруг спохватился он.

– Адвокат, того человека, – продолжил Рейни, – на которого охотился наш Призрак.

– Что? – удивился Стивен.

– Да, да, тот Призрак, ДНК которого ты обрабатывал, – Рейни печально вздохнул.

– Что? – снова повторил Стивен еще не веря. И радость в его лице сменилась совсем иными чувствами.

– Я должна поговорить с моим клиентом наедине, – резко отрезала Бианка, взяла Стивена за локоть и повела в сторону от агента Рейни.

– А он тоже ваш клиент? – спросил Двейн вдогонку.

– Да. Он мой клиент, – ответила та.

И начала что-то горячо говорить убитому Стивену. Его вид становился еще более убитым, если только это было возможно.

Рейни стало жалко парня. И в принципе ему совсем незачем было встряхивать эту ситуацию, тем более, что она все равно не могла его привести туда, куда надо. Он повернулся и пошел обратно в контору, оставив пару выяснять отношения.

– Постойте! – воскликнула Бианка, – Вы куда?!

– Работать, – ответил Рейни останавливаясь, – Человек пропал, и я хочу его найти. Как я понял, вы мне в этом помочь не можете.

– А вы… – она на мгновение замерла удивленно, – вы будете на него э… подавать…

– На кого? На Левина? Вы же сами знаете, что нет. У нас на него ничего нет.

– Нет, на Стивена. То есть Трешера.

Рейни вздохнул и вернулся на несколько шагов.

– Я не Молох, я не пожираю детей, – сказал он печально, – Но если начнут разбираться, то все может выплыть наружу. А разбираться боюсь начнут. Начальство очень сердито.

– Но вы… – сказала она вкрадчиво, – ведь можете не говорить… Вы можете за него заступиться?

– Как вы на него вышли? – спросил Рейни, – Это чисто любопытство.

– Случайность, – пожала плечами Бианка, – он обедал в ресторане, с ним грубо обошлись, сказали, что он что-то своровал, начали обыскивать…

– Но рядом оказался адвокат, и дело хорошо закончилось, – подхватил Рейни, – Ваш новый клиент стал богаче на…

– Можно было бы раскрутить на семьдесят, но это была бы большая процедура. Мы предпочли двадцать, но сразу. Из них половина моя по нашему уговору. Это не по правилам, знаю, но я очень стеснена в средствах, – сказала она явно пытаясь подкупить откровенностью и повторила, – Вы же можете за него заступиться?

– И Стивен промолвил волшебные буквы Ф, Б и Р и…

 Рейни внезапно вспомнил свою ночь в обществе Немзис и почувствовал, что его щеки начали гореть. С облегчением подумал, что это наверное не заметно. И добавил:

– И долгая ночная беседа принесла много интересного…

Стивен начал заливаться краснотой, и у него-то это было заметно. А Бианка совсем тихо и умоляюще повторила:

– Ведь вы можете никому не говорить…

– Я не умею врать так хорошо, чтобы побить детектор лжи. Потому если меня начнут основательно трясти, то… не могу дать гарантии. Впрочем, я тут тоже задержусь ненадолго…

– Почему?! – перепугался Стивен, – Из-за меня?!

– Нет, – успокоил его Рейни, – Из-за меня. Я упустил клиента мисс Вайн и потерял Призрака…

– Но… Но… – Стивен как всегда запинался, когда нервничал, – как же?! Как же так?!

– Да так, – Рейни опять почувствовал приступ усталости близкий к тошноте и полную безнадежность, – Самое лучшее для тебя это тихо исчезнуть из отдела. Доучиться и искать работу в частной конторе. Я тебе как твой… вроде как наставник… могу сказать, что путь в госструктуры тебе закрыт или скоро будет закрыт. Я сам вопрос поднимать не буду, но думаю он скоро всплывет, когда... Когда они будут искать козла отпущения. Я тебя вычислил, они тоже вычислят. Они же не маленькие. Пересчитают нас по пальцам… И тогда кому-то будет плохо…

Он оглянулся, и подумал, что сам он тоже не может служить образцом высокой морали. И добавил тише:

– Нам обоим будет плохо… А ты кстати можешь стать очень хорошим специалистом, может даже блестящим, правда только в том случае, если кто-то будет за тобой ходить по пятам и сохранять за тобой файлы, расставлять по полочкам оборудование и наводить после тебя порядок. И держать тебя под контролем. Ты найдешь другую работу, но моей рекомендации лучше не проси, потому что я скажу честно то же самое, что сказал тебе сейчас.

Стивен печально покивал, а Двейн помолчал еще несколько секунд и наконец не выдержал:

– И черт возьми, я не знаю, какой совет вам дать! Ситуация полное дерьмо! Держитесь насмерть за пятую поправку. И поженитесь, – мрачно пошутил он, – чтобы не давать показания друг против друга. Мне вас топить нет никакого желания и мне это совсем не нужно…

Стивен и Бианка воззрились друг на друга, и лицо Стивена по цвету уже напоминало свеклу.

– А что мне нужно, – тихо сказал Рейни снова засовывая руки глубоко в карманы и глядя в пустоту, – так это хоть какая-то новая информация. Хоть что-то, что я могу использовать в розыске! Хоть крупица…

Они стояли молча и Бианке явно нечего было сказать.

– Э… – вдруг замялся Стивен, – м-м-м… а-ашина!

– Что?

– По-по-пожар… Когда вы ра… ра… с.. ск…

– Рассказал?

– Да. Я ездил на место… Я там был. В лесу. На с-с-след.. де…

– День…

– Да! До дождя. Ис.. ис…

– Искал?

– Да! Где поставить машину… если… поближе… к…

– К лесу…

– Да! И там было м… мо… мокрое место…

– Нет. Я не видел. Было несколько дней жары.

– Н… н… – Стивен мучился и с ним страдали все, кто его слушал.

– Что нет?

– Ручей! – вдруг пробил тот.

– Где?

– Ст… ст… ру…

– А… Русло для дождевой воды? Стоковые воды?

– Да!

– Где?

– За домами… – Стивен показал руками тупик и расположение нужного дома.

– Я туда не заглянул… И что?

– След! – ответил Стивен.

– Чей? – удивился Рейни.

– Машины! Я сделал с-с-с…

– Слепок?! Снимок?!

– Ага. Деф… ха… ха… деф…

– Характерный дефект?

– Да.

– А человеческие?

– Н… н… – Стивен замотал головой.

– Понятно. Ты тоже не нашел, – уточнил Рейни, устав слушать, – И что?

– Т… Та же машина, ч… ч…

– Та же машина что где?!

– На Со… Со…

– Сойл Консервейшн роуд? Где нашли машину Левина?!

– Да!

– Понятно. Значит это тот же серый вэн… Ну что ж… Этого можно было ожидать, – задумчиво сказал Двейн, – Это все?

– Н… Не… – Стивен замотал головой, – Че… че…

– Человечьи следы? Ты же сказал, что не было.

– Нет, на Со…

– Сойл Консервейшн.

– Да! Че… – и он показал четыре пальца, – И ее…

– Четыре следа? – спросил Рейни, – Один наверное Левин, другой Шнайдер. Размеры наверное девятый и одиннадцатый.

– Да. Есть! И се… се…

– Седьмой размер?

– Да!

– Значит кто-то маленького роста…

– Ага. И пят… пят…

– Ну не пятый же! Пятнадцатый?

– Да! – с облегчением согласился Стивен.

– Пятнадцатый?! – повторил он чувствуя мурашки по спине, – Пятнадцатый и седьмой?!

Это можно было объяснить только чудовищной усталостью последних дней. Такой усталостью, что его мозги начали ему отказывать. И на экране его воображения возник кто-то большой, несущий две канистры бензина через лес. И может быть рюкзак. Не большой, а огромный. В черном спортивном костюме.

«Частные сыщики», подумал он голосом Джины. «Он же нанимает бедных частных сыщиков! Неудачников, готовых на любую работу, в том числе и грязную!»

– Спасибо! Отлично! Ты гений! – сказал он и бросился в здание вытаскивая сотовый и набирая телефон Дубчек.

 

– Можно я тоже поеду? – спросила робко Невилл, торопливо семеня рядом за ними, когда они с Джиной спускались в подземный гараж. Пешком, потому что не было терпения ждать лифт.

Рейни просто еще не знал, как себя вести с ней теперь и чувствовал себя очень неловко:

– Слушай, мне очень нужно, чтобы кто-то был на связи и следил за эфиром, за полицейскими сообщениями. За всем, что происходит вокруг. Это очень! Очень! Очень важно! Сообщай мне обо всем вообще, что хоть немного подозрительно! Хоть чуть-чуть!

– Зачем? – прогудела Джина, – Он уже далеко.

– Нет, – ответил Двейн, – Думаю еще нет.

– Почему? – она воззрилась на него мрачно исподлобья.

– Что-то его еще держит здесь… Может… Это только предположение…

– Что? Что может его тут держать?!

– Не знаю… – взорвался тот, – Что-то!

– Бред! – отрезала Джина, – Он уже далеко.

Рейни не ответил, но остановился на лестнице, снизу вверх посмотрел Невилл в глаза и тихо добавил:

– Очень прошу. Это очень важно. Хорошо?

Женщины озадаченно переглянулись и Немзис кивнула.

– И будь на связи, – добавил Рейни, – спасибо!

 

Запасшись ордерами на обыск они вскрыли и контору, и пустые квартиры обоих сыщиков. Они нашли документы на аренду складских помещений, которые тоже вскрыли. И нашли картины и коллекции монет, драгоценностей, серебра и даже старинные книги судьи Болтона. Видимо Бернар носил канистры в один конец, а картины и прочие артефакты в другой. Трудно представить человека, который бы оставил ценности в доме, предназначенном для сожжения.

Они не нашли только главного – самих частных сыщиков Ангела Кубрика и Бернара Делакруа.

 

– Ну что, объявлять их в международный розыск? – мрачно спросил шеф, – Мексика или Канада?

– Не думаю, – ответил Рейни, – скорее всего... в гостях у мистера Рустера, – И он показал вверх.

– Вряд ли, – Шеф поджал губы, покачал головой, – Вряд ли там. Скорее там…

И он показал вниз.




Вернуться в оглавление



yeshe: (Default)

Глава 95. Ловушка

Маркус Левин. 1 ноября

– Добро пожаловать в кошма-а-ар! – прошептал голос.

– Ма-а-ар… ма-а-ар… ма-а-ар… – подхватило эхо.

Маркус стоял в том самом пространстве среди скал на одинокой вершине и он был картонной фигурой. Ее качало ветром и сбрасывало вниз, он летел в пропасть, а Тали уходила в картинный мир с пряничными домиками…

Он был юноша, который бежал по бесконечному лесу и где-то там происходило что-то ужасное, а он опаздывал, бесконечно опаздывал, он выбегал на склон, спотыкался и снова летел в пропасть…

Он вбегал в раздевалку, и за ним захлопывались двери. А перед ним стоял тот самый тренер с усами щеточкой. Он был жирный и огромный, его руки тянулись и доставали его повсюду… Он убегал, убегал и не мог убежать…

Перед ним коридор, он вбегает в подземелье и вспоминает, что уже был тут – длинный тоннель, по стенам обветшалые мумии и скелеты. И он бежит по этому тоннелю, а мумии тянут за ним бесконечно-длинные руки… А движения его все медленнее и медленнее…

Нет, он не бежит, он плывет, застывая как жук в капле смолы. Плывет по подземелью, и течение тягучее как патока выносит его в огромный зал. Стены его теряются во тьме. В середине зала стоят четыре высоких старинных кресла по краям большого квадрата. В креслах сидят мумии с руками на подлокотниках. И одна из них это он…

Он уже труп, прочно окрученный бинтами. Только глаза открыты, но они пусты и мертвы. В других креслах тоже покойники – высохшие, покрытые плесенью они держатся прямо только потому, что обмотаны таким же бинтом. Они мертвы, но Маркус чувствует в этих трупах какое-то присутствие – как огонь в глубине или скорее тление.

Видение было особенно мерзко и страшно, но когда Маркус сделал попытку проснуться, то ничего не получилось. Он дернулся еще раз, и наконец очнулся.

И почувствовал холод. Ледяной могильный холод.

Судорожно вдыхаемый воздух принес ужасный запах мертвого разлагающегося тела, сырости и плесени – запах склепа. И еще какой-то другой. Более тревожный…

Запах свежей крови…

– Да, да, – раздался знакомый шепот, – это уже не сон!

– Сон… сон… сон… – подхватило эхо.

Маркус приподнял голову. Он лежал на каменном полу, и единственный источник света был телеэкран на противоположной стене, который слегка светился багровым. На этом фоне высвечивался черный силуэт, и Маркус уже знал, кто это.

– Ты видел свое будущее, – шептал Вилли, – Недалекое будущее причем. А сейчас ты видишь настоящее.

Человек приблизился к камере, и теперь лицо заняло все пространство экрана:

– Технически ты еще не труп, но это уже неизбежность… Неизбежность… Не-из-беж…

Боль. Боль по всему телу и пульсирующая боль в голове.

– …ность… Не-е-е-е-избе-е-е… жность! – голос стал почти неразличим. Потом добавил уже более слышимо, – Добро пожаловать! Это твоя конечная станция…

Морщась от боли Маркус с трудом попытался перевернуться, но не смог, так как его руки были связаны за спиной. Ноги тоже были связаны. Рот был заклеен скотчем.

Извиваясь как червяк и пытаясь приподняться он уперся лбом во что-то липкое и отдернулся в ужасе – это была человеческая ладонь. Холодная как камень.

Прямо около него лежал человек с дырой во лбу. Под ним глянцево чернела лужа крови. В слабом багровом свете Маркус увидел раскинутые руки, крысиное личико и вывернутый в последнем крике рот. Еще дальше спиной вверх лежал другой человек огромный как гора, его лица было не видно.

– Да, да, – продолжал голос с экрана, – ты не один. Я подумал, что тебе будет скучно. А так у тебя есть компания!

Света от экрана было ничтожно мало, но все же приподнявшись насколько возможно Маркус разглядел, что это огромный зал, в центре которого лицом друг к другу стоят четыре высоких старинных кресла. В них казалось кто-то сидел, но фигуры были неразличимы и неподвижны. Между креслами на полу окружая богато украшенную керамическую вазу с полусферической крышкой стояли толстые свечи, но они не горели.

Зал был длинный, его стены утопали во тьме, но было ощущение легкого шевеления – словно паутина слегка колышется на слабом ветру или, скорее, водоросли в глубине. Единственным источником темно-багрового света был тот самый огромный экран, вделанный в стену на высоте выше человеческого роста. В этом свете Маркус различил стену, около которой лежал.

И в этой стене была дверь.

Маркус лег и попытался освободиться. С трудом удалось рассмотреть, что ноги его замотаны скотчем. Это хорошо, подумал он, значит возможно руки тоже связаны только липкой лентой.

Преодолевая отвращение он подполз к лежащему человеку, стараясь не задеть лужу крови и попытался ощупать его карманы руками замотанными за спиной. Вдруг руки его встретили большую декоративную пряжку на поясе покойного, и он начал рвать ленту о край этой пряжки. Работать пришлось долго, но в конце концов он сумел освободить руки и сразу сорвал скотч со своего лица. Разорвать скотч на ногах было уже намного проще, особенно когда он нашел связку ключей в кармане человека и просто перепилил ленту ключом.

Он поискал по карманам покойного, нашел зажигалку и зажег несколько свечей в центре зала. Слабый огонь все же был живым и Маркус жадно протянул руки, согревая над пламенем. И только потом заметил, что сферическая крышка на вазе это на самом деле череп с черными глазницами. И ваза под ним была урна с прахом. Сидящие в креслах фигуры были мумиями, промокшими от разложения и засохшими. Видимо провели годы и десятилетия на этих креслах. Единственное место, не закрытое бинтами, были глаза, и они уже зияли черными провалами. Одно кресло было пустым, и Маркус понял его предназначение.

– Тебе нравится? – спросил зловещий и торжествующий шепот с экрана, – Скажи же, что нравится. Это моя святыня, моя коллекция. Здесь я храню мои самые ценные экспонаты! Гордись, ты среди них!

Маркус не хотел это слушать, он просто весь сосредоточился на крошечных огоньках, а голос продолжал шептать, сопровождаемый багровым мерцанием:

– Вообще-то, сюда я собирался поместить твоего предшественника. Но игра случайностей вовлекла тебя в этот круг. Представляешь, если бы в тот день вашу скорую послали к кому-то другому, то ты бы теперь обнимал свою женщину… а в этом зале сидел бы кто-то другой…

Маркус молчал.

– Но это ты. Ты взял Силу, и потому теперь этот трон по праву принадлежит тебе. Тебя это радует? – голос ерничал и издевался, – Кстати… Ты уже знаешь, колдун не может умереть, пока не передал свою Силу другому. И не может жить, потому что не может жить его биологическое тело. И тогда он просто существует…

Голос уже шептал еле слышно:

– Но утешься. Однажды я приду, и тогда твоя Сила перейдет ко мне!

Он отодвинулся и закатал рукав, показав несколько шрамов чуть ниже запястья.

– Видишь?! Вот это мой первенец… Жаль, мне не удалось сохранить его целиком, только прах… Но остальные вполне! Так и твое тело… Оно останется… Вечно... В моем музее…

Вилли отошел от экрана, и было видно, что он одет в черный плащ. Он отошел еще дальше и распахнул его как крылья.

– Приготовься, – и голос отдавался эхом в глубине подземелья, – я дарю тебе Вечность!

Он расхохотался сатанинским смехом.

Маркуса начал пробирать ужас. Он взял одну из свеч и пошел к двери. Но она была надежно закрыта. Дверь была металлическая и сплошная без замка. Стук в нее отдавался глухим эхом, и было ощущение, что вверху огромная толща камня.

– Да-а-а, – прошептал Вилли неестественным шепотом, – это твоя моги-и-ила.

Ужас прополз по спине холодной змеей, выступил испариной на лбу. Хотелось кричать, но очень не хотелось этого показывать. Он просто пошел по подземелью, освещая стены слабым огоньком свечи. Заметил красный огонек камеры над экраном и второй над дверью.

А Вилли продолжал:

– Это место моя частная собственность, вдали от всех населенных пунктов... Его не знает никто… Здесь никого нет, даже крыс и мышей!.. Сюда никто не ходит, и никто… никогда… не придет…

На стенах висели портреты, некоторые крупным планом, некоторые из газет с заголовками или их фрагментами. Все они были оправлены в красивые рамки с золотой каймой и паспарту, рядом с ними висели газетные вырезки тоже в рамах, подходящих по стилю. Некрологи, сводки происшествий, криминальная хроника. Под портретами на бронзовых табличках были выгравированы имена. «Достопочтенный судья Джозеф Николас Болтон», «Фред Джозеф Болтон», «Джозайя Рустер», «Колетт Шнайдер»…

– Никто… никогда… не придет… – шептал Вилли, – Кроме меня. Я приду обязательно. Посмотреть как твои дела. Скажем через неделю или лучше две. А еще лучше месяц для гарантии. А то некоторые бывают очень живучи.

«Джон Майкл Хорсшу», читал Маркус, «Айзек Джейкоб Берг», «Лайза Хоуп Кемпбелл», «Mарсель Деври», «Патрик О’Даффи»…

– Я вернусь, когда будет уже слишком поздно, – продолжался шепот, – для какой угодно надежды... Пообщайся и познакомься со своими теперь уже вечными спутниками.

«Чак Улкис», «Феликс Баназински»… Имена и лица… Имена и лица… Маркус шел мимо этой галереи, пока не встретил лицо Кицунэ – ее студенческая фотография, когда она была еще с длинными волосами. Он вздрогнул, и отшатнулся в ужасе.

– Да-а-а, – протянул радостный тихий голос, – это она-а-а! А скоро рядом будет твой сын… И ты… А вскоре может быть и твоя дочь… И еще кое-кто… Посмотри внизу!

Маркус посмотрел вниз и увидел, что на полу тоже расставлены портреты – он сам, Жасмин, Эрик, Тали, Шмуэль и кто-то еще…

– Еще нет, – хихикал голос, – но это случится скоро! Приготовься! Я всех навещу!

– Это был ты… – спросил Маркус, – С Жасмин?

– Конечно! Я всегда сначала нахожу тех, кто знает о моем объекте интереса как можно больше. Это был грандиозный и бесподобный я-а-а-а!

Маркус в отчаянии повернулся к залу, но зал и его обитатели были безмолвны. Он бросился к двери и начал бить в нее ладонями и кулаками и кричать:

– Эй, кто-нибудь! Помогите!

И остановился, когда услышал хихиканье Вилли:

– Да, я забыл сказать! Использовать свою Силу, чтобы пообщаться с кем-то снаружи, ты не сможешь, я поставил сюда все возможные защиты, которых ты даже никогда не знал и о которых никогда уже не узнаешь, поскольку такие неучи и скептики как ты никогда не были в состоянии оказать должное уважение оккультным наукам. Потому оставь надежду всяк сюда попавший. Никакая Сила тебе здесь не поможет!

Маркус перестал долбить дверь, это было бессмысленно. Он повернулся к экрану и смотрел на огромный во весь экран нос и губы, которые шептали:

– Все эти годы никто не открыл мой тайник. Никто не вошел сюда для них, – на экране показался огромный палец и указал в направлении мумифицированных мертвецов, – А это… уже двадцать, черт возьми, восемь лет! Или девять? Не важно. Никто не войдет сюда для тебя.

Маркус остановился и задумался. Защита… Что такое защита? От кого или от чего?

– Койот… – подумал он.

И увидел зверя, который сидел рядом, и вид у него был понурый и бессильный.

Маркус попробовал выйти из тела, как он делал раньше, и понял, что не может этого сделать. Он словно был вморожен. Словно он простой человек, и никогда не летал… И еще он не мог видеть ничего вокруг, когда попытался увидеть окружающее сквозь стены. Отдаленные светящиеся силуэты скользили по периметру, но он видел их словно сквозь рифленое стекло или ледяные стены. Они безучастно проплывали мимо, и только одно пятно света стояло напротив него – вдали за ледяной стеной. Пятно напоминающее человеческий силуэт. Силуэт женщины с ребенком…

Кицунэ, понял он. Но она не могла приблизиться и стояла молча и обреченно, готовая стоять здесь вечно…

– Нет! – сказал себе Маркус, – Меня так просто не возьмешь!

Он погасил все свечи кроме одной, которую взял и пошел изучать, что еще есть в зале. Сначала он обыскал покойников. Не тех, которые сидели в креслах, а тех, которые лежали у двери. Сотовых телефонов у них не оказалось, или скорее всего их забрал Вилли, но у большого был револьвер. Пара выстрелов в дверь не принесла никаких результатов, кроме страшного грохота, отдающегося эхом в зале, и Маркус положил револьвер в карман. После некоторого колебания он снял с большого покойника куртку с дырой в спине и надел на себя, чтобы спастись от холода.

Продолжив осмотр подземелья он наконец составил картину. Это был просто большой зал с одной дверью. Одно отверстие в этом зале была черная дыра в полу видимо когда-то приготовленная для канализации. Но она была размером в несколько дюймов. Рядом были засохшие и окаменевшие остатки экскрементов, показывающие, что люди до него здесь жили какое-то время и тоже могли перемещаться. Были и отверстия вентиляции, но они были слишком высоко.

– Ты забыл посмотреть сюда-а-а! – игриво прошептал Вилли, показывая огромным пальцем вниз.

Маркус подошел посмотреть ту стену в тени под экраном и увидел большой деревянный стол, на котором стояло несколько разноцветных бутылок и большой пузатый стеклянный бокал, накрытый обломком стекла. В бокале в желтоватой жидкости плавали несколько глазных яблок с кровавыми прожилками и оборванными нервами и несколько человеческих ушей.

Маркус отшатнулся. Потом все же подошел и поставил свечу на этот стол, и протянул руку к одной из бутылок. По спине побежали мурашки и он отдернул руку.

– Да, ты угадал! – ерничал Вилли, – Это не совсем вода. Так скажем, пить ее вредно для здоровья. Но однажды наступит момент, когда ты будешь так хотеть пить, что тебе станет все равно! Впрочем, ты уже хочешь! Ты хочешь пи-и-ить… Пи-и-ить…

Да, он хотел пить. И стоял и смотрел на эти бутылки с болезненным чувством, пытаясь преодолеть позыв.

– Кстати, – шептал Вилли, – синяя бутылка это легкая и очень сладкая смерть. А вот зеленая это страшная боль, которая впрочем быстро закончится. О! Нет! Я кажется перепутал! Я не помню, которая сладкая смерть!

Он начал мелко тонко хихикать, потом продолжил:

– В прозрачной бутылке находится тяжелое быстрое забытье с последующим переходом в мир иной… а в черной… Ну в общем, ты можешь поэкспериментировать сам… О, совсем забыл! Я даже может быть оставил настоящую воду среди этой коллекции, но я не помню, в которой бутылке… Впрочем, когда тебе будет уже совсем плохо, у тебя есть еще и ствол, это самое быстрое и надежное решение всех пробле-е-м… Прямо в висок или в рот! Бум, и ты даже не почувствуешь боли! Потому что скорость пули намного выше скорости болевого импульса!

Маркус взял револьвер, вышел на середину зала и сделал выстрел в экран. Экран замигал, Маркус выстрелил еще. И экран погас совсем. Он попробовал попасть в камеру тоже, но не смог.

Когда наконец он услышал пустой щелчок, он спохватился и подумал, что может быть действительно стоило оставить один патрон…

Но все равно было уже поздно.


Вернуться в оглавление


yeshe: (Default)

Глава 94. Встреча

Двейн Рейни. 1 ноября

– Черт возьми, Рейни, я уже говорил тебе, что ты мне надоел!

Этот раздраженный голос встретил его дома. И он принадлежал не Лоре. Это был мужской голос. Знакомый мужской голос. Нарочито искаженный, словно у актера, играющего мультипликационного злодея.

Рейни только вошел и включил свет и стоял в прихожей, еще не закрыв за собой новую укрепленную дверь c двумя замками. Перед ним открывался коридор, но он еще не видел говорящего; тот был слева за углом в прихожей.

Зато он услышал перепуганное дыхание. Почти детское, тонкое, всхлипывающее. Выхватил пистолет из кобуры, снял с предохранителя, дослал патрон в патронник. И медленно, не желая того, сделал шаг. Он не хотел видеть того, что происходило там, в комнате прихожей, но у него не было выбора.

– Папа… – услышал он тоненький всхлип, – Папа…

Ума стояла закрывая собой темную мужскую фигуру; она была в джинсах и открытой белой маечке с серебряной звездой на всю грудь. Руки ее были заломаны за спину, а по горлу тонкой струйкой стекала кровь – из того места между шеей и подбородком, куда на несколько миллиметров входил наконечник большого охотничьего ножа. На маечке уже расплывалось яркое красное пятно.

У человека за ее спиной были черные кудрявые волосы до плеч. Они закрывали лоб и щеки и синтетически поблескивали. На глазах были очки. На переносице небольшой шрам…

Держа точку между глаз гостя на мушке Рейни протянул вторую руку и приподнял ладонь, словно пытаясь остановить происходящее.

– Все будет хорошо, девочка, все будет хорошо, – сказал он тихим и спокойным голосом.

– Да, мне тоже этого хочется, – ответил мужчина.

Он говорил тем же искаженным гнусавым голосом, в котором чувствовалось раздражение.

– Давай поговорим, – голос Рейни был тихим и успокаивающим, – Что тебе нужно?

– Мне нужно, чтобы ты сейчас на месте и сразу застрелил себя! – ответил гость злобно, – Ты мне очень мешаешь, Рейни. И мое терпение на исходе!

Ума всхлипнула и подпрыгнула от боли. Нож вошел в ее шею еще на миллиметр, а струйка крови на ее шее стала чуть шире.

– Понимаю… Подожди… Давай поговорим…

– Не перебивай! – раздраженно воскликнул гость, – А то у меня дрогнет рука! Я знаю, ты хочешь гарантий! Моя гарантия, что и жена, и дети агента Деври живы, с ними ничего не случилось. И дети Берга. Я не воюю с детьми. Когда взрослые послушны.

Он сделал паузу, в которой было слышно только всхлипывающее дыхание девушки. Что-то было не так… Не так! Рейни никак не мог понять. Что-то странное происходило с волосами Умы, и звук плавал в голове и отдавался эхом. Сознание раздвоилось и никак не хотело соединяться. Ему надо было срочно собраться, а он не мог понять…

– И твоя дочь умная девочка, – продолжил гость, – она хочет жить, она никому! – он сделал паузу – ничего! – пауза, – не скажет. Как не сказали девочки Деври. Потому что они любят маму, и хотят, чтобы она была жива.

– Хорошо, хорошо, позволь мне ска…

– Нет! – воскликнул гость, – У тебя только три секунды. На счет «раз» один дюйм вглубь. На счет «два» будет два дюйма. На «три» все остальное. Раз.

Его рука чуть дернулась и Ума взвизгнула в такт; порез на ее шее расширился, кровь побежала широкой полосой, а тело начало дрожать крупной дрожью.

– Хорошо, остановись! Я сделаю…

– Два… – начал гость.

И Рейни выстрелил…

 

Когда Невилл и Дубчек подъехали к дому по ночной улице, они услышали стрельбу и увидели, как из ярко-освещенного прямоугольника входной двери выскочил человек в черном и пригибаясь запрыгнул в маленькую темную мазду. Джина с пассажирского сиденья немедленно включила полицейскую рацию, бросила его Невилл и крикнула: «Передавай!» А сама вывалилась из машины и бросилась к дому Рейни выдергивая пистолет.

Невилл нажала на газ, сообщая полиции приметы машины и водителя, но погоня длилась недолго, только два квартала. В конце соседней улицы весь перекресток почти перекрыла гигантская мебельная фура, неуклюже проезжающая слева направо. Мазда взвыв сделала резкий вираж направо, мелькнув синим бортом в свете фонаря и успела обогнуть морду фуры. Она улетела дальше, а водитель грузовика с перепугу начал выкручивать руль, и сбил пожарный гидрант; изогнутое чудовище заехало на тротуар и полностью блокировало всю дорогу, из-под него ударил фонтан воды. Невилл еле успела затормозить на тяжелом внедорожнике прямо перед бортом фуры.

Но она успела увидеть номер мазды в свете фар. И поскольку дорога спереди была практически перекрыта, она задним ходом на скорости подогнала машину обратно к дому Рейни. Туда уже с визгом тормозов заезжали еще машины, из одной выскочил сам шеф, из другой еще пара человек. Следом полицейские с мигалками полностью закрыли переулок. Невилл бросилась в дом.

Рейни на четвереньках ползал по полу прихожей, пистолет был все еще зажат в руке, и шарил по этому полу словно слепой, который что-то уронил.

– Где он?! – закричал Рейни с пола.

– Убежал! Уехал! За ним сейчас погоня! – сказала Дубчек.

Она подхватила Рейни за грудки и подняла с пола, но он сам схватил ее за грудки.

– Он был один?!

– Один! Один! Он был один!

Джина вывернула из его руки пистолет, маячивший около ее уха, хоть оружие явно было разряжено, потому не опасно. Потом сама схватила его за лацканы и слегка встряхнула, – Что случилось? Ты ранен?

На лбу Рейни была прочерчена горизонтальная алая борозда, из которой в нескольких местах стекали струйки крови. Они наползали на его брови и текли по лицу.

– Никого?! Никого больше не было?! – все еще не успокаиваясь повторял Рейни, снова оглядываясь по сторонам, озирая в основном пол.

– Нет, никого!! Что стряслось?! – Дубчек уже начала слегка шлепать его по щекам, чтобы привести в чувство.

– И здесь никого нет?! – все еще в состоянии близком к панике кричал Рейни.

– Нет, никого! – снижая тон ответила Джина, – Успокойся, тут никого нет.

– Чисто, – сказала Флетчер входя в прихожую с половины Лоры и выглядывая на улицу. Спенсер поднялся из подвала и заправляя пистолет в кобуру ответил тоже «чисто». Шеф что-то сказал полицейским у входной двери, и они отошли назад.

– Ума! Звони ей! – Рейни скороговоркой выпалил номер Джине, – Он держал ее в заложницах…

– Рейни, ее не было! – попыталась вразумить его Дубчек, – Ни на улице, ни здесь. Тебе показалось!

– Я знаю, я слышал, – несколько успокаиваясь и уже с раздражением ответил тот, – Но он угрожал! Надо охрану! Круглосуточно!

– Рейни, он здесь, а она в Калифорнии…

– А если нет?! – воскликнул тот, – Или если у него есть еще нанятые! Эти…

Он тряс руками, забыв слова от перенапряжения.

– Все, все! Звоню! – примирительно сказала Джина глядя на шефа, который кивнул и стала набирать номер.

Рейни чуть успокоившись сел на диван, закрыв ладонями лицо и размазывая кровь, и чуть раскачиваясь слушал ее разговор с дочерью, в то время как остальные рассматривали пулевые отверстия в стенах прихожей. Три на противоположной стене и еще несколько веером следовали в сторону входной двери. Там же на полу они увидели еще один пистолет.

– Ума? Привет, девочка, это Джина… Да, ты помнишь. Ты где?... А, понятно. У тебя все в порядке?... Никто не приходил?... Слушай, у нас тут ситуация… Да… Было нападение… На ваш дом… Мама? В отъезде. В порядке, надеюсь… Папа почти… Нет, все уже хорошо… Нет, пока не поймали…

Флетчер подошла ближе ко входной двери и подняла пистолет двумя пальцами, показывая шефу и остальным. Это был кольт сорок пятого калибра, его патронник отъехал назад, показывая, что магазин пуст. Они осмотрели стены вокруг и обнаружили на противоположной от входа стене пулевое отверстие. Одно. Та самая пуля, которая прочертила лоб Рейни горизонтальной чертой. Стреляли от входной двери.

Дубчек продолжала:

– Ты пока не открывай никому, ладно? Как ты посмотришь, если у тебя какое-то время подежурят… Да… Понимаю, общежитие, места нет… А в отеле? За наш… Или я поговорю, чтобы ты переехала на квартиру под охраной на время… Да, с подругой можно… Пока все не успокоится… Согласна? Хорошо!

И увидела, как Рейни отнял ладони от лица, повернулся к ней, и глаза его в ужасе расширяются.

Все еще слушая телефонную трубку и произнося, «да… да…» время от времени, она показала ему знак успокоиться. Она прекрасно знала семейную ситуацию Рейни, в которой если ребенок говорит папе «да, хорошо», то это или чужой ребенок, или чужая вселенная…

– Да, я договорюсь… Лично!.. Сама позвоню в деканат… Тебе перенесут крайние сроки…

И Рейни успокоился. Мир снова был правильным…

А шеф в это время набирал телефон отделения ФБР в Калифорнии...

 

– У тебя аптечка есть? – спросила Дубчек, когда все разговоры были закончены.

– Вот, – сказала Невилл, входя с улицы с автомобильной аптечкой.

– Я ее видел… – сказал Рейни тихо.

Он сидел на диване в прихожей глядя на то самое место, где все происходило. Глаза его упали на три пулевых отверстия в стене.

– Я ее видел. Вот тут. Он держал ее и втыкал нож ей в горло.

Он показал как. Джина потрясенно молчала.

– И я видел ее так четко…

– И что он хотел? – тихо и напряженно спросил шеф.

– Чтобы я убил себя. Как Деври.

– Но ты… Ты не… – Джина не смогла закончить фразу. Не смогла даже начать.

– Я выстрелил… В него… Всю обойму! И не попал!

– Вы попали, – сказала Невилл, – Вы его ранили. Вон капли крови. Он зажимал бок…

– Я хорошо стреляю, но я не попал… – ответил Рейни словно не слышал. И вдруг вспомнил.

– Звук! – воскликнул он закрыв глаза ладонями и восстанавливая картину в памяти, – Звук шел не с той стороны, что изображение! Сначала был из комнаты, а потом что-то изменилось… Звук шел от входной двери! Я начал стрелять веером по звуку… Он наверное просто вошел следом… Но я не видел!!

– Чем он был вооружен?

– Охотничий нож. Большой, стальной, желоб для стока крови, красная рукоять из-под черной перчатки…

– А пистолет ты не видел?

– Нет! Какой пистолет!? Это был нож… – и вдруг остановил себя, – но был звук выстрела… вот отсюда! Прямо в ухо! – показал он направление на входную дверь, – Но я не видел пистолета, я только слышал выстрел…

– Один?

– Да… А дальше только щелчки…

– Похоже, – сказала Флетчер, показывая ему кольт.

– А она? – напряженно спросила Джина, – Ума?

– Она исчезла… Упала на пол и исчезла…

– Как галлюцинация? – прошептала Невилл.

– Не знаю… – ответил Рейни, – Просто ее не стало!

– Гипноз? – тихо спросила Невилл не ожидая ответа.

Рейни закрыл глаза, засунул руки подмышки и тихо раскачивался вперед-назад. Видно было, что его тело трясет крупная дрожь. Дубчек вытащила из кармана плоскую оловянную фляжку, подумала и собралась положить ее обратно в карман.

– Дай, – сказал Рейни, почувствовав ее движение, открыл глаза и протянул руку.

Дубчек посмотрела на шефа и тот еле заметно кивнул. Рейни стремительно выглотал содержимое и наконец почувствовал, как напряжение отступает. По крайней мере он перестал раскачиваться.

– Как вы узнали? – спросил он уже явно расслабляясь и позволяя Невилл заняться его лбом, – Почему приехали?

– Звонок, – ответила Флетчер, – Анонимный звонок на линию ФБР. Женский голос. С акцентом. Сказал про нападение на дом агента Рейни. Больше ничего. Она просто отключилась.

– Кто? – спросил Рейни, обводя глазами присутствующих.

– Мы думали ты знаешь… – ответила Флетчер.

Все опять замолчали, все еще пытаясь осмыслить происходящее. Невилл наконец протерла его лоб и лицо спиртовой салфеткой и наклеила пластырь, и тут Джина не выдержала.

– Как тебе удалось? – спросила она, – Как ты понял, что… это… не она? Что ее тут нет? Или ты этого не понял? Как? Как это… было?! Ты ведь не положил оружие, не застрелил себя?

Он открыл глаза. Какое-то время еще сидел глядя туда – в несколько минут назад – пытаясь понять происшедшее. И еще на пол, где только что казалось лежала его дочь…

– Потому что Лора не оставляет мне спиртное… – сказал он тихо и отрешенно.

– Что? – спросила Джина, глядя на него как на безумца.

– Лора никогда не оставляет мне спиртное… – повторил он под напряженными взглядами присутствующих.

Он встал и подошел к стене, где висел портрет Умы на залитой солнцем поляне.

– А моя дочь никогда! – Он ударил ладонью по стене рядом с фотографией, – Никогда не наденет второй раз тряпку, которую я похвалил!

Джина подошла и увидела, что на той фотографии Ума одета в белую тонкую маечку с большой серебряной звездой на груди.

А Рейни больше ничего не сказал, но в памяти его еще стоял образ дочери, волосы которой сначала выглядели в точности как на этой подростковой фотографии, а потом внезапно начали на глазах превращаться в то безобразие, которое он видел на ее страничке в фейсбуке. И внезапно появилась татуировка на ее шее, которая меняла очертания – то это была змея, то хвост рептилии, то дракона следуя всем его размышлениям о возможной форме тату. И этого он уже сказать не мог. И случившееся несколько минут назад теряло реальность и становилось чем-то вроде ночного кошмара. И весь его опыт переговоров в экстремальных ситуациях летел в тартарары, когда внешний вид заложницы меняется прямо на глазах… Рана на лбу и так саднила довольно сильно, но Рейни все же незаметно ущипнул себя. Было больно…

Все молчали, явно пытаясь представить себя в подобной ситуации, наконец шеф шумно вобрал воздух носом.

– Хорошо, что мы имеем? – ворвался он в напряженную тишину голосом реальности, – Машина, преступник, описание?

– Синяя мазда. Я дала номер полиции, – сказала Невилл.

– Хорошо, – ответил шеф и снова повернулся к Рейни, – как он выглядел? Приметы и все, что можешь! Хотя конечно, если он такой мастер-фокусник…

Дубчек выпрямилась и начала выпаливать скороговоркой рост, вес, волосы, очки, но Рейни вдруг повернулся к шефу, и глаза его снова расширились в напряжении, которое взорвало его мозг вспышкой.

– Я знаю, кто это, – сказал он тихо, – Это К… К…

Его рот свело судорогой и он не мог больше произнести ни звука как ни пытался. Джина подошла и влепила ему пощечину, он наконец выпалил:

– Конрад!

 

И снова под сирены машины неслись по городу в сторону Бефезды к дому, где проживала Барбара Брейди и ее супруг Конрад Шнайдер, и люди с оружием перекрыли дороги и внесли переполох в этот респектабельный округ, но было уже поздно. Синяя мазда с тем самым номером была небрежно брошена около дома с ключом в замке зажигания. Дверь в дом была не заперта. Барбара в домашнем халате лежала на диване в гостиной, и во лбу ее темнела аккуратная дырка с темным пороховым ободком от выстрела в упор. Второе отверстие было в середине груди. Диван под ней промок от крови…

 

Рейни стоял на улице около дома Брейди и курил. Он даже не помнил, у кого он спросил эту сигарету. Вокруг давно стояла ночь, но суета не успокаивалась, а похоже только разгоралась. Несколько машин судмедэкспертов в беспорядке наполняли квартал, дальше стояли полицейские машины с мигалками но к счастью без сирен, далее горели прожектора прессы и толпились зеваки.

В доме Брейди работала команда экспертов, которые перекапывали дом, извлекая на свет документы Конрада Шнайдера, его банковские бумаги и всю его обширную собственность и пытаясь найти, куда и на чем он мог отправиться. Повышенная тревога была объявлена в аэропортах и на главных дорогах. Но все было бессмысленно. И Маркус Левин, и Конрад Шнайдер исчезли бесследно. Другая команда работала в доме самого агента Рейни, потому идти ему было некуда.

Уже стало понятно, что скорых результатов поиск не даст, и теперь Рейни стоял на улице и думал, что же делать. Впрочем нет, он уже не был способен думать. От всех волнений последних дней он был полностью опустошен. Выпотрошен, выжат…

Из дома вышел шеф и увидев его в таком состоянии подошел и предложил ему остановиться в отеле. Сказал, что уже договорился, его отвезут. Рейни кивнул, и не видя более никаких причин торчать тут на месте побрел за шефом докуривая остаток сигареты. Тот открыл ему дверцу какой-то машины и Рейни сел не глядя. Он даже не взглянул на водителя и даже не знал, кто его везет и куда, пока не услышал:

– У него в коллекции были парики. Японское волокно.

За рулем была Невилл. Рейни кивнул и промолчал. Но хотя бы начал озираться, возвращаясь в реальность.

– Как вы узнали, что это Конрад? – спросила она.

– Что? – переспросил он.

– Как вы узнали, что это Шнайдер? – повторила она, – Он был узнаваем в гриме?

– Это был не грим, это была галлюцинация, – ответил Рейни слабым голосом, – Внушение. Хотя я не знаю, как это делается. И он старался, чтобы образ был похожим на Карла. Шрам на переносице, очки. Он может внушать… Как видение скал той женщине. Как видение… Умы…

Он покачал головой и даже зажмурился на миг.

– Тогда как вы узнали? – спросила она помолчав, – По голосу?

Он тоже надолго замолчал, задумался, и она даже подумала, что он заснул. Но он ответил испытывая неловкость:

– Логика поведения… Событий… Я не смогу объяснить…

– Логика поведения? – удивилась она, – Почему нельзя объяснить?

– Потому что… она отличается от житейской логики. Я правда не смогу…

– Но все же… – настаивала она, – Даже если это… что-то необычное, трудно объяснимое… Вы же мне сами говорили про коллективный разум! – и наконец добавила, – Я никому не скажу, я обещаю!

Рейни только покачал головой и закрыл глаза, но сразу открыл их. Плечи его бессильно опустились.

– Не сейчас… – ответил он, – Нет сил…

И она поняла и тоже замолчала.

У него кружилась голова и он боялся уснуть на ходу. Но когда он закрывал глаза, он видел свою дочь с ножом в горле и струю крови, стекающую на белую маечку. Он открывал глаза, и дорога расплывалась перед ними.

Он молчал пока она парковалась, пока договаривалась с метрдотелем, заполняла анкету и расплачивалась, открывала комнату и проверяла ее окна и пожарный выход – так, на всякий случай.

В номере он снял галстук и пиджак и расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке. Присел на край стола в комнате и упершись потемневшим взглядом в плинтус ждал пока Невилл уйдет. И уже думал, как он сможет перенести эту ночь? Видение дочери терпеливо ждало его за темным занавесом век…

– Все в порядке, – сказала Немзис.

Она нерешительно остановилась перед ним и не понимала, что ей делать дальше. В ней боролись самые разные желания; одно из них было попрощаться и уйти, но оно было далеко не самым сильным. Однако она сделала попытку сказать «до свидания». Потом добавила:

– Может принести что-нибудь поесть?

Он только тихо качнул головой не отрывая глаз от плинтуса. И тогда она внезапно приникла к нему.

– Стресс… – прошептала она прямо в его губы пахнущие дымом.

Ладонью она прикоснулась к его впалой щеке, покрытой обильной двухдневной щетиной и добавила:

– Просто сбросить стресс… Очень тяжелый день…

– Да… тяжелый день… – пробормотал он.

И сил сопротивляться у него уже не было…


Вернуться в оглавление

 

yeshe: (Default)

 Глава 93. Скалы

Маркус Левин. 31 октября

– Я же говорил, что сделаю тебе подарок! – сказал Вилли, – Тебе он нравится?!

– Отпусти ее! – ответил Маркус, – Отпусти! Что ты делаешь?!

Между ними была пропасть. Они стоял на тех самых скалистых утесах, которые он видел в мире Тали. Маркус – на той вершине, где когда-то стоял его манекен, а Тали на другом «берегу». Вилли держал пистолет у ее виска, другой рукой охватывал ее шею.

Маркус протянул свои невидимые руки, для которых не существовало расстояний, и почувствовал, как он обхватил запястья Вилли, стараясь отвести смертельную опасность от виска Тали и освободить ее шею. Медленно-медленно их руки поднимались, стиснутые страшным напряжением. Маркус какое-то время чувствовал, что Вилли пытался давить на курок, но не смог. Однако он улыбался, и улыбка эта была полна ненависти.

– Конечно я могу ее отпустить! – наконец прошипел он, – Но куда она пойдет?!

Тали наконец выскользнула вниз из-под локтя Вилли, но вскрикнула и запрокинулась назад, увидев, что прямо от ее ног сорвался кусок скалы и полетел вниз, в черноту пропасти. Где-то далеко раздался гулкий стук рассыпавшийся в дробные перестуки, потом еще один и еще один.

Она сидела, одной рукой придерживая тяжелый живот, другой ища опору позади. И стараясь найти опору ногам. Ноги беспомощно скользили по халату, и Тали запрокидывалась все более и более назад приникая к Вилли, пытаясь отодвинуться от пропасти, но тяжелый халат не давал ей это сделать.

– Тали, – сказал Маркус как можно более спокойно, – Это все только иллюзия. Никакой пропасти здесь нет.

Из-под ее ног с грохотом оторвался другой кусок скалы, и она потеряла опору, невольно вскрикнула и запрокинулась назад и почти легла на спину у ног Вилли, раскинув руки и цепляясь за камни.

Маркус пытался приказать, чтобы она видела ту самую дорогу, которую он сам-то видел очень смутно, но не мог. Вилли был много-много сильнее. Его иллюзия царила страшной реальностью в уме Тали, и Маркус не мог пробиться.

– Тали, – сказал он спокойным голосом, – просто закрой глаза. Закрой глаза, девочка. Все будет хорошо.

Тали послушно закрыла глаза, но иллюзия шла изнутри, из ее ума, и она закричала в ужасе:

– Я все равно все вижу!

Целая часть стены медленно поползла вниз с протяжным грохотом и гулом, и Тали снова вскрикнула.

Вилли и Маркус стояли, разделенные пропастью, оба с поднятыми словно в молитве руками. Их невидимые руки, соединенные в смертельной хватке, дрожали от напряжения.

– Я знаю, девочка, я знаю, – говорил Маркус спокойно, – ты все равно видишь. Потому что это иллюзия. Ты сейчас на обочине дороги, и никакой пропасти рядом нет. Пощупай вокруг руками. Что ты чувствуешь?

– Ничего… – испуганно вскрикнула Тали, пытаясь ощупать скалы вокруг себя, – Я ничего не чувствую!

– Верь мне, – ответил Маркус спокойным голосом, не в силах преодолеть эту преграду, – Просто поверь мне. Это просто дорога. Грязная обочина. Поле вокруг. Не смотри вниз. Смотри вверх. Смотри прямо вверх. Встань на четвереньки. И ползи отсюда. Медленно, спокойно…

Она послушалась. В той иллюзии ее руки уже были над пропастью.

– Не смотри вниз, просто двигайся вперед. Левее, левее. Хорошо. Еще левее… А теперь прямо…

Маркус и Вилли продолжали стоять, разделенные иллюзорной бездной, и Маркус чувствовал, что его силы на исходе. Напряжение становилось невыносимым, и он боялся, что ослабит хватку. Пока еще держался. Пока.

Вилли перестал тратить силы на разговор. Он скалился, его лицо чернело с каждой секундой, он становился похож на демона с горящими красным огнем глазами.

– Хорошо, девочка, – продолжал Маркус, – Очень хорошо. Двигайся прямо. Скоро ты увидишь машину, двигайся вперед…

Он уже стал голосом в ее голове, и расстояние не мешало ей его «слышать».

– Я вижу! – вдруг вскрикнула она, – Машина!

Ее машина стояла на обочине с включенным двигателем и с горящими фарами, и это был единственный источник света среди черного леса и черного неба.

– Хорошо, – сказал Маркус, – очень хорошо! Уезжай скорее. До первого полицейского. Попроси агента Рейни из ФБР. Агент Рейни... Скажи ему мое имя… – повторял он уже на исходе сил, и последнее, что успел заметить теряя сознание, как ее машина рванула с места и нервными зигзагами понеслась вдаль по черной дороге постепенно выравниваясь…

 

Машину Маркуса вскоре нашли. Она стояла среди огромного пустыря на обочине Сойл Консервейшн Роуд, и около нее были следы двух других машин, одна из которых была явно машина Тали, другая неизвестная. Еще нашли несколько человеческих следов, но никакой другой информации про вторую машину и этих людей у них не было. Полиция старалась как могла, но найти машину без примет недалеко от оживленной трассы было в принципе невозможно.

Почти сутки они кружили по окрестностям, и на всех направлениях была объявлена повышенная тревога, но все было напрасно. Все концы были обрублены…

 

– Я тебе сказал, что это на тебе, – тихо произнес шеф.

– Я знаю, – ответил Рейни, – Я готов подать заявление. Хоть сейчас.

– Нет, – ответил тот, – Ты подашь заявление, когда его найдешь.

Рейни пожал плечами. Он не хотел спорить и не хотел вообще говорить.

– Утром я звонил твоей жене, – добавил шеф, – попросил ее уехать на неделю-другую. А пока иди домой и поспи. Там новые двери и новый замок; вот твои ключи. Ты уже на ногах не держишься…




Вернуться в оглавление



yeshe: (Default)

Глава 92. Поиск

Двейн Рейни. 31 октября

Его отследили по камерам до самого выхода из госпиталя. Прямо у центрального входа он поймал неизвестно как оказавшееся там в десять вечера такси и уехал. С наружных камер наблюдения госпиталя сняли номер такси, и вдобавок сразу наряд полиции был послан к дому Левина.

Ни самого подозреваемого, ни его машины около дома уже не было. Полиция активизировала GPS тайком установленный на машине Левина и поймала сигнал, но после еще часа поисков и погони по ночному городу оказалось, что это совсем посторонняя машина. Видимо Левин обнаружил устройство и подбросил в другой автомобиль. Машину и ее хозяина объявили в розыск, но все было бессмысленно, человек словно провалился сквозь землю.

Рейни и Дубчек обосновались в конторе и несколько часов не слезали с телефонов, принимая звонки полиции и общаясь с разными инстанциями, но часы напряженных поисков не принесли никакого результата.

Несколько раз мимо них проходил мрачный шеф, на появление которого Рейни даже не реагировал, послав все к черту, включая свою дальнейшую карьеру. Барби даже не показывалась.

И все усилия были напрасны.

Пока вдруг не раздался звонок дежурного.

– Агент Рейни, тут спрашивают из полиции вас лично… – сказал оператор, – Какая-то женщина говорит, что ее похитили. И кричит: «Позовите агента Рейни, ФБР», и еще про какого-то Маркуса…

 

– Как я могу успокоиться?! Что вы говорите?! – воскликнула женщина в состоянии близком к нервному срыву, – Я не могу! Это ужасно!

Она закрыла лицо руками и дышала тяжело захлебываясь. Она была на большом сроке беременности и одета в домашний голубой банный халат, теплую розовую пижаму и пушистые белые тапки с кроличьими ушками. Все это было обильно перепачкано красноватой грязью. Пышные рыжие волосы разметались по плечам в полном беспорядке. Кто-то набросил ей на плечи куртку полицейской униформы. Она вся тряслась – то ли от холода, то ли от потрясения. Вокруг них стояло еще несколько полицейских и Флетчер, которая тихо общалась с кем-то по сотовому. Это был кабинет начальника пожарной станции на Гленн Дейл.

– Это ужасно! – повторила она всхлипывая, – Я не могу! Не могу!

– Хорошо, понятно, – сказал Рейни тихим голосом и мягко улыбаясь, – вы не можете успокоиться. Потому мы все сейчас будем бегать и кричать, как все ужасно!

И он потряс руками, словно это маленькие цыплячьи крылышки. Женщина издала какой-то невольный судорожный смешок и внезапно успокоилась.

– Простите… – сказала она смущенно, все еще прижимая ладонь ко рту. На лице остался грязный след.

– Ну вот и хорошо, – ответил он, – Выпейте воды.

Он протянул ей бутылку, и голос его теперь был мягкий и завораживающий. По крайней мере он ничем не выдавал состояния, в котором он находился.

– Вы в полной безопасности, – сказал Рейни тихо.

И когда она сделала глоток и поставила бутылку, он взял салфетку из коробки рядом, смочил водой из бутылки, и начал вытирать ее ладони. Эти движения гипнотизировали и успокаивали ее. Не прерывая своего занятия Рейни тихо сказал:

– Вот и хорошо. Все в полном порядке. В полной безопасности. Как вас зовут?

– Тали… Тали Гиршман… Простите… Голд.

– Тали, миссис Голд, очень приятно. Меня зовут агент Рейни. ФБР. Вы говорите, что вас похитили?

– Да!

Она судорожно выдохнула, порываясь сжать ладонь в кулак, но он продолжал мягко водить по ладони салфеткой, и она снова расслабилась. Наконец вздохнула, взяла салфетку из рук Рейни и начала вытирать свои ладони сама.

– Как? – спросил Рейни. И в ответ на ее непонимающий взгляд добавил, произнося спокойно и размеренно, – Вы говорите были дома. А ваш муж был…

– На работе, – она замерла сжимая салфетку, – Он позвонил, что задержится... Семинар…

– Понятно. И кто-то постучал?

Она кивнула.

– И вы прямо открыли дверь? Незнакомцу? Тихо-тихо… – остановил он новый приступ паники, – вы в безопасности. Вы в полной безопасности.

– Я посмотрела в глазок… Это был Маркус…

– А, понятно. То есть это был Маркус Левин… – подытожил Рейни.

По спине пошли мурашки.

– Нет! – воскликнула она прижимая ладони к груди, – Нет! Но он был совсем как Маркус. Он стоял отвернувшись от двери, словно смотрел на кого-то, и у него были волосы… футболка, куртка… все… как Маркус… И он грыз ногти… Я открыла, а тут он повернулся… Такое ужасное лицо… Гримаса…

Она закрыла глаза в ужасе.

– Понятно. У него было оружие? – спросил Рейни.

– Да, пистолет. Большой.

– Ясно, – сказал Рейни, – и вы вышли за ним…

– В машину. Он приказал…

– В его или вашу?

– Мою…

– И вы сели на пассажирское?

– Нет, за руль… Он велел взять ключи…

– А вы не видели, на чем он приехал? Какие машины стояли рядом? Что-нибудь… не как всегда?

– Нет… Нет… – она затрясла головой.

– Ничего, все хорошо… А дальше?

– И мы ехали… Он говорил куда поворачивать…

– Вы можете сказать, куда вы ехали?

– Нет, нет, нет! – она снова начала мелко трясти головой и заводиться снова, и Рейни снова взял ее руки и начал тихо шикать.

– Ш-ш, ш, все спокойно, все хорошо. Вы просто ехали…

– Да, – она снова начала успокаиваться. И вдруг вспомнила – Белтвей! Мы ехали по Белтвею долго… Потом был указатель NASA… Он сказал свернуть…

– И вы доехали до самой NASA?

– Да… Кажется…

– То есть вы съехали на Гринбелт роуд?

– Не знаю… Может быть…

– Вот и хорошо! Все замечательно! – говорил Рейни спокойным гипнотизирующим голосом, фиксируя, что Флетчер немедленно транслирует информацию кому-то по телефону, – а потом?

– Потом… Свернули налево…

– Что там было?

– Ничего… Пусто… Никаких домов в смысле…

– А что было?

– А… Кажется забор… Длинный проволочный забор… И лес за забором… Да, с двух сторон. Никаких фонарей…

– Понятно, – и повернулся к Деборе, – Гуд Лак роуд?

– Не знаю, – ответила Тали, – Лес вокруг… Потом пустыри…

– Понятно. Что дальше?

– Мы остановились… Где-то там… На пустыре…

– Трассы рядом не видели?

– Нет… Вдали лес… Поля… Обочина… И скалы…

– Скалы?! Какие там скалы?!




Вернуться в оглавление


yeshe: (Default)

Глава 91. Арестованный

Двейн Рейни. 30 октября

Это было словно дежавю, словно состояние, которое он уже однажды переживал, но судьба решила его повторить. Впрочем нет, раньше его интересовал профессор; теперь он уже охотился на охотника.

Вместе с шефом, Дубчек, Брейди и Кардоси они стояли перед экранами, на которых была видна комната, где за столом сидел человек, на которого по мановению судьбы упало внимание Призрака.

Парень был невысокий, бледный и худой и прической, вернее ее отсутствием, напоминал Стивена. Он одет был в линялую джинсовую куртку, под ней виднелась голубая футболка. Сжав руки в наручниках в кулаки и положив их на стол, он сидел неподвижно и закрыв глаза, хотя брови его иногда вздрагивали, как будто он думал о чем-то неприятном или испытывал боль. Кулаки его тоже чуть подрагивали в напряжении. Потом он вообще сцепил руки, и костяшки его пальцев побелели, дыхание становилось чаще, и сам он еле заметно раскачивался, словно на него положили тяжелый груз и он пытался его держать.

Все это выглядело странно и неестественно, и Рейни не знал, как это интерпретировать. Тогда он просто взял папку с материалами и вошел в комнату. Агент Дубчек вошла следом.

– Ну что ж, давайте знакомиться, – сказал Рейни, расстегнув наручники подозреваемого, потом усаживаясь за стол и выкладывая перед собой папку, – Меня зовут Рейни. Агент Рейни. А вы…

Он сделал паузу, чтобы дать возможность арестованному ее заполнить. Тот по прежнему молчал. На мгновение он открыл глаза, взглянул на него и снова закрыл.

– А вас зовут Маркус Левин, – сказал Рейни, когда молчание затянулось.

Арестованный сидел прямо и напряженно, и глаза по-прежнему были закрыты. Напряжение было во всей позе и в лице; было видно, что он иногда стискивает зубы. Рейни чувствовал себя лишним. Как будто сейчас что-то происходит, а он не знает, что именно, и потому мешает. Это было неприятное ощущение.

– Мистер Левин, – начал он снова, но арестованный только еле заметно покачал головой, явно отказываясь общаться.

– Постарайтесь понять, – снова начал Рейни, но тут его телефон ожил.

Это был шеф:

– Рейни, тут звонок с проходной. Бианка Вайн, адво…

– Это мой адвокат, – сказал арестованный открывая глаза, хотя Рейни был абсолютно уверен, что тот ничего не мог слышать в его телефоне, – я буду говорить только в ее присутствии.

Агент Рейни вздохнул и попросил Джину встретить и эскортировать визитера. С порога адвокат заявила:

– У вас нет никаких причин задерживать моего клиента!

– Мэм, – прогудела агент Дубчек вдвигаясь следом, – его обвиняют в убийстве. Как минимум в одном, а может и в четырех.

– Да ну?! – картинно удивилась Бианка, садясь рядом с арестованным, – И какие же доказательства? У вас есть оружие? Желательно с его отпечатками пальцев.

Парень внезапно взял ее за руку и сразу отпустил, но она похоже даже не заметила, занятая разговором. И это выглядело вовсе не как рукопожатие.

– Мэм… – начала Дубчек.

– Нет у вас оружия! – перебила Бианка, – Зато у вас есть несколько похожих случаев, когда человека подставляли. Несколько! Как минимум три! Человека арестовывали, обвиняли в убийстве, начинали процесс, а он оказывался невиновным!

– И откуда вы это знаете?! – спросила агент Дубчек, грозно надвигаясь на адвоката, но миссис Вайн была не робкого десятка.

– Вы же не думаете, что я буду называть вам мои источники? – сказала она кокетливо.

– Детка, ты играешь с огнем…

– Я вам не детка, – отрезала адвокат, – Я настаиваю на объективном рассмотрении. Были ли такие дела? Айзек Берг? Джон Хорсшу? Лайза Кемпбелл? Было?

– Никто еще не доказал, что они были невиновны…

– Никто не доказал обратного! – воскликнула Бианка, – И у нас кстати по закону презумпция невиновности. И признайтесь, вы же на самом деле знаете, что они никого не убивали. Вы ищете другого человека, которого называете Призрак!

– Мэм, – прорычала агент Дубчек, – вы немедленно назовете нам свои источники инфор…

– То есть вы знаете, что я невиновен, – внезапно ожил подозреваемый, – И знаете, что моя жена сейчас в госпитале. И знаете, что она умирает, и вы все же держите меня здесь…

– Черт возьми, мальчик, – агент Дубчек использовала всю мощь своего голоса, – ты не понимаешь, с кем ты имеешь дело! Он похищает людей под носом у полиции!

– Нет, – ответил Маркус, поворачиваясь к Рейни как к более разумной силе, – Он использует полицию, чтобы похитить людей.

– Откуда ты знаешь? – спросил Рейни, но голос агента Дубчек был куда громче.

– Тем более! – воскликнула она, но Левин перебил:

– Я не убегу, вы же понимаете, – он продолжал говорить это агенту Рейни.

– Я понимаю, – ответил тот, – Мы не этого боимся. Мы боимся, что ты исчезнешь, как твои предшественники. Возможно не по своей воле.

– Ему нужны мои связанные руки. Если я свободен, то этого… надеюсь… не случится.

– Но шансы есть? – спросил Рейни.

– Есть. Но их меньше, когда я свободен.

– Черт возьми… – сказал агент Рейни, – Черт возьми…

Он встал, отвернулся от стола, глубоко вдохнул и поднял взгляд напрямую в видео-камеру.

– Моя жена умирает, – сказал Маркус напряженно глядя в его спину, – Сейчас.

Агент Рейни внезапно повернулся и сказал:

– Ты не можешь этого знать!

– У нее рак в последней стадии. Ей внезапно стало хуже. Сильно хуже! Они решили делать кесарево, и она может не выжить! И ребенок… он тоже… может не выжить, он сильно недоношенный… – дыхание его перехватило, и он замолчал, с напряжением выдохнул и тихо добавил, – пожалуйста…

– Если ты мне расскажешь. Как можно больше!

– Пожалуйста, – повторил тот еще тише, словно не слышал.

– Пошли, – не выдержал Рейни, и чувствуя себя последним идиотом под потрясенным взглядом агента Дубчек и не менее потрясенными, он был в этом уверен, взорами начальства, – Но мы будем рядом. И вокруг будут люди… Чтобы защитить тебя. Если что.

– Если что, они не защитят, – сказал тот очень тихо, и Рейни понял, что так оно и есть.

Адвоката они потеряли где-то по дороге. На выходе из конторы к ним присоединились несколько человек, явно поднятые шефом по тревоге, а на середине пути до госпиталя их догнали еще несколько машин. Одна с мигалкой пошла впереди, в результате они добрались относительно быстро. По дороге Рейни получил звонок от шефа, и тот сказал только четыре слова: «Упустишь – это на тебе». Рейни ответил только одним: «Знаю».

Они вошли, или даже скорее ворвались в госпиталь, сопровождаемые не менее чем десятком человек, и через несколько минут стремительной почти пробежки по коридорам входили в комнату ожидания как раз в то время, когда двери операционной открылись.

Кроме Маркуса к доктору подошли еще двое – старик и женщина. Рейни остался в дверях и не слышал, что они говорили, но это и так было понятно. Вид у доктора был мрачный, и в общем Рейни был рад, что он не слышит. Наблюдать сцену человеческого горя и отчаяния не самое приятное занятие. Он чувствовал себя последним негодяем. Хотя он был всего лишь последним элементом в цепочке чиновников, однако от этого было не легче. Потому он просто занялся делом. Он оставил охрану, вышел и занялся организацией наблюдения, изучением помещения, коридоров, всех возможных входов и выходов, камер и прочих систем безопасности, время от времени пересекаясь с очень мрачной Джиной и стараясь не встречаться с ней глазами. Показывая удостоверение там и сям он проверил план размещения камер видеонаблюдения госпиталя. Когда он вернулся, ему доложили, что Маркус Левин сейчас в операционной вместе с семьей; им разрешили войти и попрощаться – с женщиной и ребенком, мальчиком. Джина стояла под дверью как немой страж.

Девочка выжила. Ее перевели в реанимацию…

 

– Вы с ними? – тихо спросила медсестра, подойдя к нему в коридоре. Она выглядела очень усталой.

– Можно сказать да, – ответил Рейни, – А что?

– Вот фото… – ответила она смутившись и протягивая ему сотовый, – Я подумала… Когда он был еще жив… Мальчик… – она печально вздохнула.

Он взял телефон и увидел фото младенца с чуть приоткрытыми глазами.

– А это девочка, – она перелистнула и открыла другой снимок, – Она жива. У нее все относительно хорошо. Насколько это возможно учитывая ситуацию. Просто фото… Если это важно…

– Это важно, – тихо ответил Рейни, – А что это?

– А? Что? Где? – спросила она не понимая.

– Вот. Царапина. У нее на лбу.

– А… Да… Странно… Откуда? Я и не заметила… Если дадите телефон, я вам перешлю…

Он дал свой номер, и медсестра переслала ему снимки.

 

Вечером в тишине госпиталя Рейни сидел и думал, насколько система пропитывает сознание. И чем собственно Алекс Загоров хуже? Скажи «Харе Кришна», и Алекс говорит. «Отдайте ваши телефоны», приказывает Барби, и он отдает. Кому-то говорят: «Вы арестованы», и человек протягивает руки в наручники. Впрочем последнее – это уже закон выживания. Любое другое действие чревато. Но все это привычный круг вещей. Даже если появляется мысль не подчиниться, то все равно потом срабатывает механизм внутри сознания, и… Так проще жить. Так безопаснее. На автомате, не задумываясь…

Он бродил по коридорам между двумя помещениями. Заглядывая в комнату морга он видел старика и женщину рядом с двумя телами, одно из них было крошечным. Заглядывая в реанимационную он видел за стеклянной стеной Маркуса Левина рядом с колпаком, под которым лежала крошечная девочка. Ходил по коридорам, думал, вспоминал, пытался придумать, что же делать… И не мог…

Вечером раздался звонок на сотовый.

– Ну что там? – спросил шеф.

– В каком смысле? – ответил Рейни.

– В смысле, что он рассказал?

– У него умерли жена и ребенок, – сказал Рейни устало.

– То есть ты с ним даже еще не говорил.

– Нет.

– Тебе нужны еще трупы? – спросил шеф с нажимом после некоторого молчания, – Ты сам настаивал, что Призрак действует и все такое. А он важный свидетель. Единственный. Вези его обратно в контору.

Рейни хотелось бросить телефон об пол.

Он пошел обратно к реанимации, около которой стояли охранник и агент Дубчек о чем-то тихо беседуя. Но внутри кроме девочки и медсестры уже никого не было.

– Куда он вышел? – спросил Рейни у охранника.

– Он? Вышел? – сказал удивленный охранник, – Он не выходил! Медсестра выходила…

– Она там. А его нет, – ответил Рейни.

Джина не веря ворвалась в дверь и увидела, что человек исчез.

С нарастающим беспокойством они побежали в комнату морга; там по-прежнему сидели старик и женщина, но Маркуса Левина там тоже не было.

– Где?! – Рейни уже был готов хватать охранников за грудки, что было излишним, так как они все уже были на нервах, осматривая кабинеты и туалеты на этаже и на соседних этажах.

Все было бесполезно. Его не видел никто, словно человек испарился.

И только когда Рейни и Дубчек бросились в помещение с камерами, когда они прокрутили назад видеонаблюдение из коридора около реанимации, только тогда они увидели этого парня, который выходит из помещения и спокойно проходит мимо охранника и Джины, а те даже не поворачиваются в его сторону и не задают ни одного вопроса. Словно не видят.

– Не может быть! – воскликнула Джина, – Не может быть! Просто! не может! быть!

Но увы это было.




Вернуться в оглавление


yeshe: (Default)

Глава 90. Подпись

Двейн Рейни. 30 октября

Ночью ему приснился черный зверь. Тот самый…

Он приехал в пустой дом. Долго не мог заснуть, ворочаясь и размышляя о том, что же делать. И под утро ему приснился этот зверь.

Он был огромный и мохнатый, он стоял в пустыне среди урагана, и его длинная спутанная шерсть развевалась по ветру. Но он больше не был похож на собаку, нет, на этот раз скорее на бизона или тибетского мохнатого яка, и Двейн больше не чувствовал страха. Больше даже наоборот, сострадание.

Зверь тяжело дышал, и медленно поворачивался из стороны в сторону. И тут вдруг поле зрения расширилось, и оказалось, что чернота урагана вокруг зверя это не просто стихия. Это было что-то живое и страшное; оно кружилось вокруг, наполненное странными тенями, собираясь наброситься и разорвать. Клыки и глаза светились в темноте… И появилось ощущение, что все эти глаза принадлежат одному существу – словно гигантская многоголовая гидра окружила зверя, и уйти ему некуда. И сам он по сравнению с этой огромной тварью кажется все меньше и меньше…

Озираясь по сторонам и готовясь к бою…

Может быть последнему…

 

– Что происходит? – думал Рейни утром сидя в своем кубике, – Что происходит? И что делать?

И вдруг краем глаза заметил Невилл – она проходила мимо его кубика держа какую-то папку. У него было ощущение, что она хочет остановиться, но она прошла мимо. Через несколько минут она мелькнула снова, замедлила шаг, но снова прошла не решаясь зайти. Он зарегистрировал боковым зрением ее присутствие и ждал, что она подойдет, но она не отваживалась. Когда она сделала третью попытку, то в конце концов он сам не выдержал, выехал на кресле в коридор и заметил ей в спину:

– Если ты хочешь что-то сказать, то просто скажи.

Она остановилась и медленно повернулась, прижав папку к животу, словно защищаясь.

– Я тебе это говорю только один раз, – продолжил он, – Если у тебя есть какая-то мысль, пусть она даже кажется абсурдной, ты лучше скажи. Для этого мы здесь все и работаем вместе, чтобы составлять коллективный разум.

Она опустила голову, потом подняла ее, но все же еще не решалась. Он добавил:

– А если ты стесняешься, значит все еще больше думаешь о себе и своей роли. Если тебе по-настоящему становится важно дело, то тебе уже не важно, что о тебе подумают.

И он въехал на кресле обратно в свой кубик. Невилл постояла еще мгновение, потом зашла и села на краешек кресла по-прежнему прижимая папку к животу.

– Вы говорили – логика поведения… – сказала она наконец тихо, – И я хотела спросить…

– Ну?

– Вы можете мне сказать? Вы нашли этого человека, – она помолчала, – колдуна… помните, те письма… потому что про него сказали, что он выигрывает в казино? Это была единственная причина или было что-то еще? Я не прошу вас говорить, – добавила она торопливо, – если это секрет. Но если нет, то были ли какие-то другие причины?

Двейн посмотрел на нее долгим пытливым взглядом и решил сказать правду:

– Нет, других причин не было.

– Хорошо. Я тут подумала… Это только мысли… Про логику поведения… Событий…

Рейни молчал. Она тоже молчала, но потом наконец решилась, словно прыгнула в холодный поток.

– Я не знаю, как это привязать к реальности, к делу, но просто… Однажды мы с девчонками в лагере болтали о том, о сем. О всякой ерунде. Ну например, что было бы, если бы на самом деле была волшебная палочка, исполняющая желания. Или джинн. И у всех были мысли какие-то… – она замялась и пожала плечами, – типовые. Глупые в общем. Никто не мечтал например выиграть президентскую программу или быть принятой в Йейл с полной оплатой. Или найти хорошую работу. Каждая мечтала только о двух вещах: куча денег и роман с какой-то знаменитостью. Кинозвезда или рок-звезда, известный футболист. Или если не деньги, то драгоценности.

Рейни кивнул, пытаясь понять, о какой логике она говорит, и у него вдруг появилось ощущение, что это действительно что-то важное, что он сам ощущал в этом деле. Что она вошла прямо в главный нервный канал…

– Я сама, – добавила она глядя куда-то в пространство и явно испытывая стыд, – когда в детстве читала сказки про пещеру с сокровищами, то мечтала попасть в такую и увешаться драгоценностями. Но это так…

Она опять засмущалась и продолжила.

– Я недавно начала расспрашивать парней, что было бы, если бы. Каков был бы набор желаний? И практически все мечтают о тех же вещах с одной поправкой, что вместо драгоценностей у них автомобили. Или яхты. То есть деньги, машины, кинозвезды. Как в этих двух случаях. Как будто кто-то решил исполнить их желания… Словно у них появился приятель, какой-нибудь маньяк-миллионер, и начал играть с ними в странную игру. Сначала исполняет желания, а потом… Кто знает, что потом…

Рейни не подал виду, но даже слова были практически его собственные – «маньяк-миллионер».

– Это звучит глупо? – наконец спросила она.

– Нет, – сказал он тихо, – Вовсе нет. Это даже очень… – и замолчал, так как не знал, какое слово подобрать.

– То есть те два случая…

– Три, – ответил Рейни тихо, – Ты давно тут не была, не знаешь новостей. Три случая. Толстая одинокая медсестра, которая вдруг выиграла в лотерею, встретила телезвезду своей юности и нашла изумруды саудовской принцессы. В своей машине. А потом была арестована за убийство нескольких пациентов, и убежала из тюремного автобуса.

– Что? – спросила Невилл потрясенно.

– Вот именно, – ответил Рейни, – Если бы только это хоть как-то помогло делу…

– Это может… – прошептала она, наконец отрывая папку от живота и опуская ее на колени.

– Что? – еще более удивленно спросил он.

– Это может… – ответила она чуть задыхаясь.

Трясущейся от волнения рукой она вынула из папки и положила перед Рейни распечатку фотографии. На снимке был молодой темнокожий парень в состоянии ликования. Он держал огромного размера рекламный чек.

– Этот парень, – сказала Невилл, – выиграл шестнадцать тысяч в местном казино несколько месяцев назад. Это фото с сайта казино. Я обследовала все местные и не местные… Кто выигрывает, сколько, и так далее. Я туда звонила, но они отказались говорить мне имя. Конфиденциальность и все такое. У меня еще нет должной авторизации. А фотография была сделана с разрешения…

– Я тоже вначале просматривал… – сказал Рейни, – Я его помню. Но он засветился только раз…

Он не стал признаваться, что давно оставил попытки найти таких «счастливчиков», когда прочитал, сколько в стране казино, в том числе виртуальных. Шансов найти реальный случай были столь малы! Выигравшие в лотерею тоже не особо торопились мелькать на телеэкране и уж точно не выигрывали дважды…

– А вот это…

Она разложила веером несколько фотографий, и пояснять было не надо, потому что на них была Бренда в розовом парике на фоне толпы фанатов. И на каждом снимке рядом с ней в обнимку был темнокожий парень в роскошном костюме. Снимки были ночные, зернистые, «телефонного» качества, с разных новостийных теле-каналов, паразитирующих на жизни звезд, но парень выглядел очень похоже.

– Это когда она приезжала в Вашингтон несколько месяцев назад, – продолжила Немзис, – Тоже никто не знает имени парня.

– А как я это упустил? – спросил Двейн потрясенно.

– Вы наверное эти новости не смотрите…

– Пожалуй да… – признался он, – И… Это точно он?

– Да, это он. У бе… простите… у всех… У нас затруднено распознавание людей с другими этническими признаками. Например, для меня все азиатские лица кажутся похожими… Людей африканского происхождения, мне легче распознавать. Похожих на меня… Вы индийского происхождения… Я имею в виду... этнически лица другие…

– Хорошо, хорошо, – перебил ее Рейни торопливо, – Понятно. И кто этот парень?

Но она вместо ответа выложила перед ним еще несколько распечаток.

– А вот это было снято на весеннем авто-шоу в Нью-Йорке. Я только что нашла. На зимнем Вашингтонском он не засветился. А вот Мерилендские новости.

На фотографиях был тот же ликующий парень, демонстрирующий всем ключи на фоне огромного кадиллака. На паре снимков он был в зале авто-шоу под лучами прожекторов, а на другой фото на залитой солнцем парковке около пожарной станции в форме парамедика.

– Ты узнала про него что-нибудь? – спросил он потрясенно.

– Да, – ответила Немзис, – вот это его станция, двадцать шестая в Принц Джордж каунти в Мериленде. Его зовут Джастин Торн.

Она выложила на стол распечатку его водительских прав.

– Он работает на скорой помощи. Я его видела. Я… даже за ним следила какое-то время.

– И? – нетерпеливо спросил Рейни.

– И ничего… – она чуть раздосадовано пожала печами, – Снимает квартиру в Боуи, недалеко от станции, живет с девушкой. Хороший парамедик, отличная характеристика. Ничего с тех пор…

– А кто она? Не Бренда же…

– Она… нет… она э… из Южного Судана, училась на медика, но не закончила, не нашла финансирования, просрочила визу и все такое. Но сейчас снова в университете; заплатила за осенний семестр…

– Ну то есть не из мира кинозвезд…

– Нет… Вот я и не знаю…

Она замялась, и Рейни тоже не знал, что сказать, перебирая фотографии.

«Близко, близко», говорил его внутренний голос звуча как Джина, «мы вот-так близко!»

– Я даже туда ходила, – смущенно улыбнулась Немзис, указав на фото станции, – представилась, что я из новостей. Его самого не видела, но… Расспросила про машину… Они говорят, что он ее уже продал. Но все говорят, что он выиграл. Но… – Тут она как-то засмущалась.

– Что не так? – спросил ее Двейн.

– Только когда я начала звонить устроителям авто-шоу, то у них в информации числится, что выиграл не Торн.

– А кто?

– Они не говорят. Конфиденциальность. У меня недоста…

– Понятно. Дай мне их телефон, у меня достаточно авториза… – Начал Рейни и вдруг замолчал, перебирая фотографии.

Что-то важное тикало в глубине подсознания. Что-то очень важное, но он не мог поймать. Что-то из совсем недавнего… Глаза его упали на фото Джастина в униформе. И в его сознании вспыхнули слова сержанта Андерсона: «тот парнишка парамедик». Рейни сделал глубокий вдох и замер.

– Раз покойник, – сказал он тихо, – два покойник…

– Что?! – спросила Невилл хлопая глазами.

– Ничего… – сказал он, поднял палец вверх попросив молчания и схватил телефон.

– Сержант Андерсон, добрый день! – сказал он услышав знакомый голос, – Это агент Рейни. Вы помните меня? Мы беседовали… Да… Вы помните тот случай, кото… Да… Не забудешь… Хорошо. Скажите, кто нашел того покойника? Вы или… а, парамедик… Вы искали в доме, а он… в сарае… А вы не помните, как его звали? Вы говорили, что он еще к вам приходил навестить. Не Джастин?… Нет?.. А… мама помнит… Приходил в полице… Маркус? Маркус Левин… Спасибо! Передайте ей тоже спасибо…

Рейни положил трубку и увидел, что Немзис испытывает ту же дрожь, что и он. Он быстро набрал имя в своем поисковике.

– Парамедик, – сказал он, – На той же станции!

На экране появилось водительское удостоверение с фотографией, и Немзис тихо ахнула. Торопливо перебрав распечатки, она выхватила ту, которая была сделана на автошоу. Рядом с Торном стоял тот самый парень – растрепанный с бледным испуганным лицом. Они бросились перебирать остальные снимки, и нашли того же парня на фото казино. Он стоял чуть поодаль в глубине, в тени и смотрел куда-то в сторону с потерянным и совершенно больным видом.

В следующую секунду Рейни уже набирал телефон станции скорой помощи.

– Он… в отпуске… – почему-то шепотом сказала диспетчер и голос у нее был испуганный.

– А вы не дадите его домашний и сотовый? – спросил Рейни и назвал свое имя, все регалии и номер удостоверения, – И телефон Джастина Торна. Он тоже у вас работает…

Перепуганная диспетчер выдала информацию даже не проверяя.

 

– А его арестовали! – сказал Джастин Торн, когда они не дозвонились Маркусу Левину.

– Что?! – спросил Рейни и резко встал испытывая состояние адреналинового взрыва. Ощущение начала схватки, которую он проиграл семь лет назад, – Арестовали?! За что?!

– Ну они толком не говорят… – начал голос, причем явно врал.

– Кто?! Где? Пожалуйста! Это очень важно!

– Э… Говорят, что убийство… – нерешительно начал голос.

– Где он?! Кто ведет его дело?!

 

И после мучительных попыток прозвониться в полицейское управление, потом договориться, потом убедить, потом приказать, он бросил трубку и почти бегом побежал в приемную Барби, почти сметя ее по пути, так как она как раз направлялась к нему…

Ее лицо было каменным и страшным.

– Ко мне в кабинет! Оба! – скомандовала она и пошла впереди.

Она вошла, дождалась пока они оба прошли внутрь мимо перепуганной секретарши и закрыла за ними дверь.

– Ваши телефоны, – сказала она тем же каменным тоном. Глаза ее были расширены.

– Что? – удивился Рейни, – Зачем?

– Ваши телефоны, – более настойчиво и с ударением произнесла Брейди, – нам не нужно сейчас никаких помех.

Рейни нехотя подчинился, еще не совсем понимая, как реагировать. Он протянул свой сотовый, а Невилл отдала свой.

– Спасибо, – нарочито вежливо и медленно сказала Барби, и положила их в свой карман.

Она с напряжением вздохнула, и слышно было, что ее дыхание дрожит.

– Нам не нужно никаких помех… – повторила она как запнувшаяся пластинка, – никаких помех…

Она явно не могла вспомнить, что еще надо сказать. Потом вдруг сообразила:

– Что случилось?

– Призрак действует, – ответил Рейни, – Призрак активен и действует. Та же подпись. Нам нужно перехватить это дело срочно!

Но Барби внезапно отвернулась, явно задумалась о чем-то своем, подняла руку с указательным пальцем вверх и покачала этим пальцем из стороны в сторону. Рейни замолчал. У него было ощущение, что она разговаривает по телефону, вернее кого-то слушает, но телефона у нее в руках не было, скобки-наушника в ухе тоже. Но она действительно вела себя странно.

– Никуда не выходите. Ждите меня здесь. Я сейчас, – сказала она и вышла, – Это срочно.

Дверь кабинета осталась приоткрытой, и было слышно, как Барби о чем-то тихо говорила с Маршей. Он не мог слышать все, но судя по отдельным словам это был чисто «домашний» треп, «здоровье… нервы… лекарство?.. Да… может быть… Принести?.. По рецепту… Хороший доктор…»

Марша успокаивалась, и их голоса журчали непрерывным потоком.

Рейни посмотрел на Невилл, и вдруг у него возникло иррациональное чувство, что что-то происходит. Прямо сейчас. И это что-то действует, и его надо остановить.

Он встал и пошел к выходу. Барби стояла на пути снаружи офиса и снова повернулась к нему с тем же каменным лицом.

– Нет, – сказала она, – Не уходите. Нам надо все обсудить.

– Мне в туалет, – ответил он, пытаясь пройти мимо, – Срочно.

– Пожалуйста, – снова ледяным тоном сказала она, – всего одну минуту.

– Мне сейчас станет пло…

Дверь захлопнулась прямо перед его носом, а сама Барби осталась снаружи. Он подергал ручку, но она не открывалась. Было ощущение какого-то бреда. Фантастического бреда!

Он потрясенно покачал головой, прошел по кабинету и сел, но мозг его взорванный адреналином и чувством опасности не мог остановиться.

Внезапно вскочив, он стремительно подошел к начальническому столу – и не увидел телефона! Банального простого рабочего телефона, шнур от которого уходил в тумбу стола, а тумба была – Рейни перегнулся через стол и подергал дверцу – закрыта на ключ. Бред! Бред-Бред-Бред!

Однако айфон Барби лежал на столе среди бумаг. «На пароле», подумал Рейни, но сразу вспомнил, как однажды видел Барби, набирающую пароль. Прямо под перепуганным взглядом Невилл он схватил айфон, активизировал и ввел этот код. Телефон ожил, и в следующий момент Рейни уже набирал номер Дубчек. Его сразу сбросило на голосовую связь, и он тихо сказал:

– Призрак действует. Мериленд. Арестован парамедик. Детектив Ферроуз…

В этот момент замок двери клацнул; Рейни отключился и положил мобильник на стол тыльной стороной вверх, чтобы светящийся экран не бросался в глаза, сел в кресло, сделал глубокий вдох, повернулся к окну и медленно-медленно выдыхая принял скучающий вид, стараясь не замечать Барби, которая наконец вдвинулась в кабинет походкой зомби.

Он слушал ее, но весь был где-то там, где в этот момент Джина смотрит на изображение макаки на своем телефоне недовольно скривив рот, и мысленно кричал ей, «слушай! слушай!» И надеялся, что она сейчас включает голосовую почту, и еще надеялся, что дальше она будет делать именно то, что нужно…

 

Сметая на пути к машине всех неудачно попавшихся на дороге, первое, что она сделала, это позвонила шефу. Не пробившись она оставила сообщение, но потом стала звонить на любой телефон в отделе и поймала Бека уже выруливая среди густого потока машин.

Словно все было против нее. Траффик двигался со скоростью телеги, и даже выставив мигалку, включив сирену и заставив многие машины сползать на обочины Дубчек все равно не могла мчать быстрее по тесным переполненным дорогам.

Когда проклиная все на свете она подогнала машину к зданию суда, арестованного уже выводили в наручниках к машине. Рядом возмущаясь шла темнокожая молодая женщина, явно адвокат, размахивая бумагами, но ее не слушали.

Не паркуясь Дубчек бросила машину с отрытыми дверями и мигающим синим фонарем посреди проезжей части и пошла навстречу, держа свой щит-удостоверение перед собой. Если обычно вид ее был грозен, то теперь он был просто ужасен.

– Кто здесь начальник? – грозно спросила она.

– Я, – ответила мужиковатая шатенка в униформе, – И я уже объясняла вашему агенту, что это юрисдикция штата, и мы вполне управимся сами без федеральной помощи. Сам губернатор…

Дубчек уже была готова применить всю мощь своего командного голоса, как внезапно сзади раздался мощный и уверенный голос шефа.

– Сам губернатор, – сказал он, выходя на передний план вместе с Флетчер, – уже только что одобрил передачу арестованного под юрисдикцию федеральных органов. У нас есть на то веские основания.

В воздухе повисла напряженная пауза, во время которой уже третья машина присоединилась к пробке, и из нее выпрыгнул Бек.

– Мне нужен документ… – сказала шатенка напряженно оглядываясь.

– Он у вас сейчас будет, – сказал шеф.

И после всего какого-то часа бюрократических проволочек и выяснений отношений, отсылки и получения факсов и еще часа мучительного вечернего столичного траффика три машины въехали в подземную парковку конторы. И ничего по дороге не случилось…


Вернуться в оглавление


yeshe: (Default)

Глава 89. Перевод

Маркус Левин. 30 октября

– Они собираются тебя переводить! – сказала Бианка с порога, – Я почти договорилась о залоге, но тут все как с ума сошли!

– Переводить? Куда? – удивился Маркус.

– В другой округ!

– Почему?

– Что-то мямлят неразборчивое о невозможности провести непредвзятое рассмотрение дела из-за освещения в прессе. Я что-то не видела ничего в прессе! Даже странно! Обычно хотя бы в местных новостях дают информацию, а тут нигде и ничего! Говорят был крошечный сюжет, но кому интересны все эти домашние сцены, когда тут застрелили пару террористов! Но все равно убийство, вернее даже три… Они явно связаны, а в прессе ничего!

– Почему три? – спросил Маркус, – Они же говорили, что четыре убийства!

– Да! Именно! Я потребовала доказательства, и они не могут предъявить экспертизу по пулям, извлеченным из тела тренера. Они их кажется потеряли!

– Как потеряли?

– Так! Они их передали на экспертизу в лабораторию ФБР, и те их не могут найти! Тот тренер, то убийство, с которого у них все началось. Прокуратура похоже собирается отбросить и судить тебя только за первые два случая. И это я могу сказать почти сто-процентный проигрыш! Даже подозрительно!

«Подозрительно?» подумал Маркус. «Это не подозрительно, это совсем-совсем другое». Он вдруг чувствовал острое ощущение опасности.

– Бианка, – спросил он, – а что если наоборот привлечь прессу? Устроить шумиху? Все-таки четыре убийства!

– Это очень-очень опасно! Если в головах у жюри они смогут посеять, что эти три случая вместе, то ты не знаешь, что там взрастет к концу судебного процесса!

– И все-таки… Ты же сказала, что доказательства потеряны! Мы сможем посеять обоснованные сомнения! Ведь так?

– Не совсем. Я говорила, что нужен кто-то, кто выполнит роль преступника в умах жюри. Если такового не будет, это будешь ты!

Маркус опустил голову в ладони и замолчал в отчаянии. Среди новостей Бианка принесла ему, что состояние Кицунэ резко ухудшилось. И что, что он мог сделать?! Он сидел закрыв лицо руками и какое-то время не слышал, что говорила Бианка.

– Слушай, ты не можешь… – перебил он ее и замолчал, не зная, как сформулировать мысль, которая ему казалась абсурдной. Нет, не сама мысль, а скорее объяснение ее… – Ты не можешь сделать одно дело?

– Опять подойти к паре мужчин? – усмехнулась она.

– Почти, – ответил Маркус, – Кстати, как там было? Он к тебе обратился?

– Ты представляешь, да! – ответила Бианка восторженно, – в тот день после заседания он меня нашел, мы все обсудили, и он… ты представляешь, он меня нанял. И сразу заплатил! А вчера еще один подошел по рекомендации первого!

– Найми секретаря, – сказал Маркус, – Это тебе скоро понадобится.

– Не думаю…

– Думай. Скоро тебе понадобится и свой ассистент, – добавил Маркус, – Присматривай уже сейчас.

– Ну до этого…

– Скоро, – ответил Маркус решительно, – увидишь. Я сказал.

– О, дья.. Впрочем… – скептически пожала плечами она и добавила иронично глядя в потолок, – Боже, пусть его слова сбудутся! Ну так и что я должна сделать?

– Поехать в Вашингтон ДиСи и зайти в кафе.

– Она смотрела на него удивленно подняв брови.

– Какое-то конкретное?

– Да. Кафе около шпионского музея.

– И зачем это, позвольте вас спросить? – тон ее становился все более и более скептическим.

– Пообедать, – ответил Маркус, – просто пообедать. Это надо…

Он испытывал острую досаду на себя из-за полной невозможности вразумительно объяснить. Но перед его мысленным взором стояло лицо Ольги. Оно появилось внезапно и теперь мягко затухало. И вместе возникла эта мысль.

– И в какое время, дорогой клиент? – она уже поджимала губы в усмешке.

– Не знаю… Где-то после полудня…

– То есть… программа: первое, прийти в ресторан. Второе, заказать что-нибудь поесть. И третье, поесть.

– Да, – выпалил Маркус, – Просто сделай это. И пусть будет что будет. Так надо!

– Слушай, – она навалилась на стол напротив него, приблизив свое лицо к его, – ну это несерьезно. У меня мало времени!

– Завтра, – ответил Маркус, – Я прошу.

– Значит ли это, что ко мне кто-то подойдет и предложит какую-то информацию? – она пыталась сообразить, что происходит.

– Может, – сказал Маркус, – Все может быть. Просто приди туда…

– Это какой-то бред! – она вздохнула и покачала головой.

– Бианка, – у Маркуса был умоляющий вид, – у тебя ведь появились уже два клиента. Я говорил…

– Ладно, – ответила она тихо, – Я посмотрю…



Вернуться в оглавление

yeshe: (Default)

 Глава 88. В суде

Маркус Левин. 17 октября

– Я не опоздал?! – спросил Джастин, увидев их в коридоре суда.

– Нет, – ответила Бианка, подавая ему ладонь, – Как раз во-время. Только сегодня еще ничего не будет. Это просто процедура.

– Какая? – спросил Джастин.

– Его спрашивают, считает ли он себя виновным, он отвечает и они назначают дату следующего заседания. И на том все обычно заканчивается. Это все очень не быстро. Не как в кино.

– А когда я смогу отсюда выйти? – спросил Маркус, – Ведь ты же можешь устроить… под залог?

– Я пыталась. Пока не получается. Но я сегодня еще попробую. Все это зависит от массы вещей... К тому же проблема денег…

– Но ведь они вряд ли назначат большую сумму, – сказал Маркус, стараясь скорее убедить себя, чем ее, – Ведь у меня нет больших доходов! Джастин, сколько мы можем набрать? Двадцать?

– И тридцать наверное можно, – ответил тот, – И еще в кредит что-нибудь.

– Этого мало, – сказала Бианка задумчиво, – Хотя кто знает… Может быть получится. Да и ситуация твоя тоже… Ты готов, к тому, что я буду на этом играть? Больная жена, ожидающая ребенка.

– Да, да. Конечно! Но больше денег у меня пока взять неоткуда… Но если я буду свободен, то кто знает… Может смогу найти что-нибудь…

– У вас есть богатые друзья? – спросила Бианка с сомнением переводя взгляд с одного на другого.

– Нет, – ответили оба.

– У меня тоже нет. И нет богатых клиентов.

– Сколько нужно?

– Ну для начала одного, чтобы я заплатила Лукасу. А лучше много, – вздохнула Бианка, – Проблема ведь не столько в том, чтобы доказать, что ты невиновен, для жюри этого недостаточно. Задача в том, чтобы найти кого-то, кто подойдет в качестве виновного. А это большое расследование.

– Давай сделаем так, – сказал Маркус, – сначала мы все же заплатим тебе сколько есть, хоть несколько тысяч, а потом…

Он замолчал пытаясь придумать что потом. Мозг отчаянно искал варианты. Где взять денег? Ну где в его ситуации он мог взять денег?

– Для начала одного? – спросил он внезапно, ощущая странную мысль, пришедшую ему в голову.

Бианка только усмехнулась, а Джастин раскрыл рот и вытаращил глаза, но ничего не сказал, явно азартно ожидая развития событий.

– Подойди вон к той паре, – сказал Маркус, указывая на двоих мужчин в темно-серых пиджаках, которые стояли в конце коридора и явно напряженно выясняли отношения, стараясь однако, чтобы это не выглядело как выяснение отношений.

– Зачем? – озадаченно спросила Бианка.

– Просто, – ответил Маркус, – Просто доверься мне. Подойди.

– И что? – еще более озадаченно спросила она.

– И начни разговор.

– Я не могу, – ответила она, – Тот, который справа, это мой коллега по цеху и главный соперник. Я должна ему двести долларов, а у меня сейчас их нет.

– У него есть, – сказал Маркус показывая на Джастина.

Тот с готовностью вытащил десять двадцаток.

– Подойди и отдай, – сказал Маркус.

Она посмотрела на него как на идиота.

– Иди-иди, – сказал он, – Я твой клиент, слушай меня. Пожалуйста!

– Хорошо, но я вам не должна.

– Нет, конечно, – ответил Маркус, – Это я тебе должен. И ему, – он указал на Джастина.

– Идет.

Она покачала головой, резко выдернула деньги из руки Джастина и пошла по коридору цокая каблучками и гордо задрав голову.

Они оба пронаблюдали, как она подошла к этой паре, начала разговор и вручила деньги коллеге. Тот машинально взял бумажки, но посмотрел на нее как на назойливую муху, в то время, как его клиент продолжал что-то настойчиво говорить, даже не заметив Бианки. Вернее не удостоив ее внимания. Он продолжал на чем-то настаивать, в то время как адвокат старался его вежливо заткнуть, явно не желая продолжать спор при посторонних. Бианка по-птичьи склонила голову на бок и что-то спросила. Оба мужчины сделали одновременно жесты, которые можно было бы прочитать как «иди отсюда». На что Бианка усмехнулась (Маркус уже мог читать ее эмоции даже со спины) и начала спокойно и уверенно что-то им рассказывать. Клиент вдруг воззрился на своего адвоката с каждым словом выпрямляясь все выше. А тот напротив словно становился ниже и ниже ростом и уже начал оправдываться, махая в воздухе папкой в одной руке и купюрами в другой. Это не помогло. Гневный клиент выхватил у своего адвоката из рук папку и было ощущение, что он его сейчас приложит по голове. Но все же этого не случилось. Клиент сделал глубокий вдох, успокаиваясь и что-то спросил у Бианки. Та кивнула, начала отвечать, размеренно, спокойно, перечисляя по пальцам, но через несколько минут секретарь открыла дверь в зал суда и пригласила всех внутрь. Бианка торопливо протянула мужчине свою визитку и бросилась к Маркусу.

– Ну как? – спросил Маркус тихо, пока они входили и занимали свои места.

– Главный менеджер госпиталя! – ответила Бианка шепотом, – А этот мой коллега никогда не был силен в медицинском праве и в медицинских ошибках. Как он вообще взялся за это дело?!

– Он думал, что знает.

– Да, наверное, – ответила Бианка задумчиво.

– И хотел потянуть, чтобы сделать его постоянным клиентом.

– Каждый хочет…

– А ты обещала ему быстрое решение?

– Да. Я сказала, что это возможно.

– Сделай это, – сказал Маркус твердо, – В смысле, реши его проблему быстро. Он тогда станет обращаться к тебе всегда.

Она посмотрела на него скептически и сказала:

– Еще не факт, что он вообще ко мне обратится.

– Факт. Обратится, – ответил Маркус, – Ему очень надо.

– Откуда ты знаешь?

– Не важно…

Она покачала головой, открыла рот, чтобы что-то сказать, но в это время судья подняла голову и судебный процесс начался.



Вернуться в оглавление

yeshe: (Default)

Глава 87. Эмили

Двейн Рейни. 16 октября

– Ты знаешь, Рейни, ты мне надоел! Ты мне очень мешаешь!

Голос раздался прямо над ухом. Голос раздраженный и противный. Мужской голос слегка в нос. Двейн сразу еще не открывая глаз отметил высокой степени нарциссизм. Но когда открыл глаза, то это не помогло. Вокруг была тьма. Он попытался понять, где он, и что он делает. Он не понял. Он где-то сидел, и на ощупь это было его кресло на работе. Перед ним прощупывался его стол. Но тьма вокруг была абсолютной.

– И даже не пытайся! – сказал голос снова, – ты все равно не поймешь. Но мне нужно тебе сказать пару слов. Ты меня слышишь?

Возражать или сопротивляться не имело смысла, потому Рейни сказал одними губами: «да». И подумал, что наверное это сон.

– Да хоть бы и сон! – ответил голос, – Хоть даже и бред! Какая разница!? Главное, чтобы ты получил это сообщение. А сообщение такое: Ты! Мне! Надоел!

Каждое из слов было сказано очень раздельно и с нарастающим раздражением.

– Окей, я тебе надоел, – ответил Рейни уже мысленно, стараясь звучать спокойно и размеренно, как разговаривают с идиотами, общения с которыми нельзя избежать, – Я понял.

– Нет, ты не понял, – ответил голос, – Но сейчас поймешь. Скоро. Я вот подумал, – наигранные интонации становились еще более неестественными, – что тебе нужен урок! Давай посмотрим, кто там у тебя… А! Дочь, милая капризная Ума, к которой сейчас клеится мальчик с гадким венерическим заболеванием…

Рейни почувствовал жжение в солнечном сплетении. И он по-прежнему ничего не видел. А голос явно улыбнулся и продолжил:

– Ну ладно, это не интересно. Кто еще? Ашок? Да, покуривает травку, мечтает уехать в Колорадо, где это легально… Но в Калифорнии… скоро будет легально, но пока еще нет, потому он может легко попасться… И, да, сегодня к его соседу придут с обыском, а заметут и его тоже. Ну кто еще? Ах! Лора! Влюблена по уши… Но не в тебя… Я тебе как-нибудь расскажу… Но она ведь не такая женщина… Или такая?

Голос казалось приблизился, и Двейн даже слышал дыхание.

– А! Придумал! У нас еще есть папа!

Рейни молчал, вцепившись в обивку кресла, а голос продолжал:

– Который далеко не молод, и пора ему наверное уже отдавать концы…

Двейн не выдержал:

– Если я тебе так мешаю, то почему тогда не расправиться со мной? Если ты такой всемогущий, то для тебя это не составит труда!

– Конечно не составит! – ответил голос, – Надо подумать. Может и правда?

Голос издал несколько кокетливых звуков и добавил с неестественной жеманностью:

– Но я на самом деле милосерден!... Что же делать? О! Я придумал! Ты ее все равно никогда не любил!

Рядом раздался хлопок в ладоши; Рейни вздрогнул и начал видеть. Внезапно, словно в его мозгу включили свет.

Он действительно сидел в своем кубике на своем кресле.

Он выскочил в коридор и огляделся, но вокруг было пусто. Рабочее время уже кончилось, сотрудников не было. А он видимо задремал, хотя раньше за ним такого не замечалось.

Он стоял в оцепенении, пытаясь понять значение этого сна и справиться с приступом острого беспокойства, потом подумал: «К черту! Что я теряю?», еще раз воровато огляделся, взял сотовый и набрал телефон дочери.

– Ну что? – спросила она чуть капризно, увидев от кого звонок.

– Он болен. У него венерическое заболевание, – тихо сказал Рейни безо всякого вступления, – И не спрашивай, откуда я знаю.

– Что? – дочь явно была выбита из колеи, – откуда ты знаешь?

Он отключился. Набрал телефон сына.

– Ашок, сейчас к твоему соседу придут с обыском. Заодно перероют и твою комнату. И лучше отправь все в унитаз, выносить из дома опасно.

– Что? – перепугался сын.

– Срочно, – сказал Рейни и тоже отключился.

Он стоял и его трясло от ожидания чего-то. Он стоял и смотрел на телефон в своей руке. Но когда этот телефон зазвонил, он все равно вздрогнул.

– Папа?! – воскликнул он, услышав странные звуки по телефону, похожие то ли на бульканье, то ли на всхлипывание, – Я выезжаю!

 

– Папа, – сказал он обнимая ссутулившегося старика и испытывая острое чувство боли, – Что случилось?

Он никогда не видел отца таким. Словно внутри него всегда был титановый стержень, который вдруг внезапно вынули. Отец не сумел произнести внятно ни одного слова, только жалко всхлипывал.

– Что случилось? – спросил Двейн у Рейвен, своей сестры, которая тоже вышла к нему из палаты.

– Мама, – ответила та, – упала с лестницы. С тех пор не приходила в себя. Врачи говорят…

Она тоже всхлипнула и закрыла рот рукой.

 

Эмили появилась в его жизни еще до смерти матери. Она приходила помогать по хозяйству, и мать сгорая от болезни вместо того, чтобы ревновать, наоборот казалось вовлекала ее все больше и больше, просила сходить за покупками, помочь со стиркой. Двейн уверял, что он и сам может это делать, но мать продолжала настаивать. Она казалось не замечает влюбленных взглядов Эмили, направленных на отца, и только приветствовала, когда восторженная прихожанка организовывала помощь общины любимому пастору, у которого умирала жена. Почему-то Двейну казалось, что его мать просто даже организует, чтобы отец и Эмили чаще общались, словно она хотела «передать» мужа в хорошие руки.

Все было так предсказуемо; и через год после похорон двадцатипятилетняя красавица с восторгом приняла на себя роль жены сорокалетнего пастора и первой леди церкви. Все впрочем этого ожидали давно, и шушукались о них, и за них молились. И на свадьбу съехались несколько сотен прихожан. Они были очень красивой парой – оба высокие, белокурые, счастливые…

Двейн тяжело тогда переживал ситуацию, чувствовал себя отверженным и преданным и не упускал случая язвить: «Она влюблена не в тебя, а в пасторскую должность. Пациентки влюбляются в психотерапевтов и врачей, прихожанки в пасторов, подчиненные в начальников. Это не настоящая любовь». Отец вздыхал и продолжал верить в свою мечту. Понимал, что сыну тяжело, и ничего не мог с собой поделать. Эмили была красивая, удивительная девушка, собрание всех достоинств и истинной веры. Она даже начала изучать психологию, чтобы стать социальным работником и консультировать нуждающихся в их церкви. Но этим планам не суждено было сбыться, она начала рожать его отцу детей одного за другим: четверых дочерей и двоих сыновей. Все как на подбор выросли высокие, белокурые и такие же красивые. И теперь все сидели тут в палате, печально глядя на женщину на больничной койке в трубках и проводах под мерно пикающим прибором.

Это было странно и иррационально. Отец, окруженный своими родными детьми, искал утешения у него, можно сказать отщепенца и маленького семейного дьявола. Двейн был на шестнадцать лет старше самой старшей сестры Рейвен, и в доме он был чем-то вроде пугала и главного скептика. Для него не было святынь, он подсмеивался над всем. Похоже отец перед визитами Двейна на семейные праздники предупреждал жену и детей воспитывать в себе терпимость и добросердечие к тем, «кто не мыслят так, как мы». И братья и сестры всегда смотрели на него с ощущениями смешанных ужаса и восторга, словно ожидая молнии с небес на его грешную голову. Впрочем, наверное так смотрели и на самого сатану его братья в книге Иова: «И был день, когда пришли сыны Божии предстать перед Господа; между ними пришел и сатана»…

Но сейчас он просто был старшим сыном; и на его руках рыдал отец, который терял любовь своей жизни. Двейн вспоминал свою мать, о которой отец так не плакал, но в сердце его уже не было той боли и обиды, это уже давно прошло. Зато пришло понимание, что ведь он на самом деле любил ее, эту женщину. И был с ней счастлив много лет… И может быть она тоже любила его, а не его пасторский сан? И кто он такой, чтобы судить, что правильно, и что неправильно?

– Это моя вина! – всхлипывал отец, – Надо было давно переехать в дом без лестниц! А я все еще не мог… Столько воспоминаний… Мы искали новый дом и мне ничего не нравилось! Боже, за что?! Почему? За что Ты наказал ее?! Почему не меня?! Она была такой…

– Может все еще будет хорошо! – сказал Двейн с энтузиазмом, которого не испытывал, – может быть она выздоровеет! Ты главное верь, ты же меня всегда учил.

– Да… Да… Я верю… – отвечал отец тоном, в котором этой веры не слышалось…

 

Рейни позвонил в контору и взял несколько дней отгулов по семейным обстоятельствам. Позвонил Лоре, она тоже немедленно выехала, и вскоре стала частью той команды, которая тихо кружила вокруг: сидящие в молитве у постели больной, организующие визиты, обеды и все такое. Здесь она была в родной среде; она давно тосковала по «своей» церкви; много лет упрекала, что они переехали.

Через три дня врачи начали их готовить к очень плохому известию, и еще через три дня отец выписал Эмили из госпиталя домой. Она была на аппарате искусственного дыхания, но уже никто не верил, что она придет в себя.

Ждать больше было нечего, но Двейн все еще не мог уехать и оставить отца. Они собирались у кровати больной, они молились взявшись за руки за семейным столом. И все уже знали, что все закончилось, но изображали, что верят в чудо, хотя на самом деле никто уже не верил.

И судя по всему отец сдался. Он внезапно превратился в дряхлого старика, и это было такое невыносимое зрелище, что Двейн понял, что не может это так оставить. И не знал, что же он мог сделать.

Ночью он лежал в своей старой комнате, которая уже сильно изменилась с тех пор, но отсветы и тени на стене были такие знакомые, что было ощущение, что вернулось детство. Вспомнил свои собственные слова к Немзис: «Это не та помощь! И не та мотивация! Это поддержка в суеверии!» И капитулировал. Он понял, что разговаривает с нею: «Да, да, ты меня поймала… Но если он не может ходить без костылей, то будет немилосердно оставить его без них… Пусть костыли, но если без них хуже… Не будешь же перевоспитывать человека в таком возрасте…»

Он оборвал этот диалог. Он понял, что просто хочет увидеть отца таким, каким его видел всегда – сильным и уверенным. И путь к этому был только один.

Он встал, оделся и вышел в комнату Эмили. Отец по-прежнему сидел согнувшись около ее постели, почти не реагируя на окружающее. По-прежнему тикали приборы, ритмично шипел аппарат искусственного дыхания. Рядом сидела Рейвен; она уговаривала отца идти спать, и каждый вечер это была выматывающая процедура. Двейн попросил:

– Оставь нас. Я уложу его.

Она кивнула, погладила его по плечу, приласкала и поцеловала отца и ушла.

 

– Папа, – сказал Двейн, несколько презирая себя за свою капитуляцию, – Нам надо поговорить.

Тот покивал головой отрешенно, но не поднял головы и не повернулся. Может почти и не слышал. Двейн сел рядом на кресло, еще хранившее тепло Рейвен и взял ладонь отца в свои.

– Папа, ты говорил, что это твоя вина… Ты знаешь, я боюсь, что это моя вина.

– Что? – еле слышно спросил тот, – Нет…

– Да. Послушай меня пожалуйста. Я никому не могу сказать об этом, только тебе. Мне нужен совет, я не знаю, что делать…

Это были настольно необычные слова из его уст, что отец повернулся к нему. И в глазах его начал появляться вопрос. По крайней мере не отрешенность смерти. И это было уже что-то.

– Расскажи мне, как это произошло. С Эмили. Ты точно знаешь, что это… несчастный случай? Кто-то был рядом? Кто-то видел?

– Да… Я и Рейвен. Мы были около двери, а она спускалась по лестнице… Разговаривала с нами… И вдруг споткнулась… Мы не успели подбежать…

– Никто не толкал?

– Нет, – прошептал старик, – Почему ты спрашиваешь?

Двейн сделал глубокий вдох и долго молчал.

– Что? – опять спросил отец, – Почему ты спрашиваешь?

Двейн покачал головой и наконец решился:

– Ты веришь в дьявола? Или дьявольские силы?

Это был еще более необычный вопрос для Двейна, и отец явно не знал, что отвечать. По крайней мере ему. Потому он молчал и Двейн продолжил:

– Я расследую странное дело, где… которое… в котором есть совершенно необъяснимые вещи и силы. И много людей уже погибло… Мне угрожают… Моим детям, моей семье… тебе угрожают... Я очень боюсь за всех. За Уму, Ашока, за тебя… Но я не могу поймать его, этого преступника. Доказательства исчезают, люди погибают. Иногда от естественных причин или от несчастных случаев... По крайней мере так кажется. Я не знаю, что делать, и мне страшно. Он сказал, что что-то случится с Эмили, но я не мог его остановить!

– Кто?! Кто сказал? – прохрипел отец.

– Кто-то… Не знаю… В этом и проблема, – Двейн нервничал, не зная как сказать, – Кто-то… У тебя бывали… видения? Откровения? Что-то непонятное, необъяснимое?

– Да… – тихо промолвил отец.

Двейн удивился и замолчал. И даже не знал, как продолжить. Они долго сидели и слушали тиканье и ритмичное шипение приборов.

– Угрожали? – наконец тихо сказал отец, – Детям?

– Да. Лоре, детям… И тебе, твоей семье… Чтобы остановить расследование…

– Когда? – прошептал отец.

– Незадолго до твоего звонка. Это был словно сон… или галлюцинация. Я вышел на след, и может быть все ближе, но это стало опасно. У нас в отделе сотрудник погиб. Другой тяжело ранен. Вроде случайность. Свидетели погибают. Тоже будто случайность. Но как-то все… неслучайно. А доказать нельзя. И теперь я боюсь идти дальше… Может быть если бы я отступил, она была бы… Ничего бы не случилось…

Отец долго молчал, но молчание это изменилось. Что-то рождалось внутри этого молчания. наконец отец вздохнул и тихо спросил:

– Можешь рассказать?

– Да, – ответил Двейн с облегчением.

И начал. Он внезапно обнаружил, что наконец-то может рассказать обо всей этой чертовщине искренне, не опасаясь, что тебя посчитают умалишенным или экзальтированным. И можно говорить обо всем, даже самом странном.

Он рассказывал полночи, и давно не испытывал такого облегчения от рассказа. Даже про странные сны с Немзис и про таинственных стариков. Это все больше становилось странно для него самого, но отец был благодарным и внимательным слушателем, он словно начал просыпаться от тяжелого сна, и слушал, даже задавал вопросы.

– То есть словно у человека просыпается дар получать удачу? – тихо спрашивал он, – как странно… я где-то читал…

– Вы все еще не спите? – спросила Рейвен, заглядывая в комнату, – Идите, я подежурю.

– Да… Да… – внезапно начал подниматься отец, – Да, тебе надо спать, сынок, иди. Я тоже пойду…

Двейн отвел его в его спальную и довел до кровати.

– Да, иди отдохни. И, сынок… Спасибо, что ты мне рассказал…

– Да. Ты прости меня… Я боюсь, что это моя вина…

– Нет, не вини себя. Но иди. Мне надо… Побыть одному… Помолиться…

Двейн ушел к себе, и закрывая дверь слышал тихий шепот отца...

 

Через два дня в воскресенье отец попросил отвезти его на службу в церковь. Он уже давно не проводил службу; в их теперь уже большой и полнокровной церкви было целых три пастора, но в то утро они приехали всей своей большой и осиротевшей семьей. И когда старый пастор Рейни попросил дать ему слово, то кто мог ему в этом отказать?

Он был еще в слегка отрешенном состоянии, но Двейн отметил, что отец уже не сгибается в бессилии и отчаянии. Он шел к кафедре прямо и спокойно, тяжело опираясь на трость, и зал затаил дыхание в ожидании и готовности выслушать любой стон его горя и встретить его любовью и пониманием…

Старик долго молчал. Несколько раз он вздохнул, словно пытаясь начать, но лишь с третьего раза ему удалось.

– Дорогие мои… Вы все моя семья, вы все… знаете… что… случилось…

Зал молчал так, что слышно было жужжание самолета в пасмурном небе.

– Да, нам нужны ваши молитвы. Эмили и всем нам. Нам нужны ваша любовь и поддержка, и я вам очень благодарен за все... Но не об этом я хочу сегодня сказать.

Он опять вздохнул и решился. Голос его зазвучал громче.

– Я хотел спросить… Вы задумывались, – спросил он наконец, – что такое вера? И что такое счастье? Многие годы я думал, что Бог дарует счастье тем, кто верит. И моя жизнь словно была тому доказательством. Потому что многие годы так и было. Самое большое чудо, о котором только я только мог мечтать: любовь, семья, дети, церковь, вера, все было единым целым. И когда такое посчастливится в судьбе, то возникает мысль, надежда, мечта… назовите это как хотите… что так и будет всегда. До самого конца. Было ли у вас такое?

Зал пошевельнулся и шепотом выдохнул согласие.

– Но не торговля ли это? – спросил пастор тихо указывая ввысь, – Я Ему преданность, а Он мне счастье! И вера тихо исчезает, а на ее место незаметно приходит… Жажда! Страсть! Пусть не к деньгам, но к… благополучию! К безоблачному небу… Продлить этот сладкий сон до конца! А когда вдруг приходит несчастье, – продолжил пастор, возвышая голос, – не начинаем ли мы кричать «За что?! Боже! Я же верил Тебе, я думал, что если я с Тобой, то и Ты со мной!» И думаешь, что раз пришло несчастье, то значит Он меня оставил…

Он надолго замолчал, и зал дышал этим молчанием как один организм. А пастор вдруг обратился вверх, и теперь разговаривал уже с другой аудиторией:

– Я забыл только одно… И в счастье это так легко забыть! Что Ты был в том Гефсиманском саду, и думал, что Твой Отец, Твой Учитель, Твой Бог тебя покинул. Ты лишался всего: друзей, учеников, надежд… самой жизни… Ты тоже плакал… Но нашел силы сказать, что да свершится воля Твоя, а не моя…

Когда влюбленные соединяются у алтаря, не произносят ли они слова клятвы, что будут вместе в счастье и несчастье, в болезни и бедности… Но на самом деле они хотят только счастья забыв об остальном… Я планировал, – усмехнулся он, – я воображал свои похороны! Я воображал, как любовь моей жизни провожает меня… Но думал ли я о том, что она будет страдать? Вот так страдать, как я страдаю сейчас? Я хотел ей более трудной работы! Я хотел купаться в счастье до конца и оставить ей горе… Я роптал на Твое решение. Но Тебе виднее… И я принимаю…

Пастор снова обратил взор ввысь и надолго замер и наконец тихо добавил:

– Если кому-то суждено испытывать боль, то пусть это буду я, а не любовь моей жизни…

– И как много раз я роптал на Тебя! За все, что идет не по-моему, я роптал! Я выговаривал Тебе! – усмехнулся он снова, – Но как часто я вижу, порой годы спустя, что Твое решение мудрее! Бесконечно мудрее! И не моим ограниченным умом понять эту мудрость! Я роптал на то, что моя первая жена, милая Деви, о спасении души которой я так мечтал, не приняла Тебя, что мой старший сын тоже отверг мою веру и мой путь… Но теперь я вижу, что у Тебя для всех есть Свой План, который мне недоступен. И он, мой сын, сейчас ведет битву, которую Ты поручил ему, а не мне.

И еще я забыл! За все эти годы счастья я забыл, что мы находимся в битве! В битве добра и зла! Которая не прекращается ни на минуту! А я, как последний трус, просил счастья и довольства, когда другие сражаются! Я забыл даже думать, что наше счастье это только короткий отдых на привале! И Ты даровал мне не минуты, а жизнь, целую жизнь наполненную радостью! Но вот пришло пробуждение, и теперь я вижу больше, я вижу, что Ты ведешь войну, которую мне не дано понять… Что мир гораздо сложнее, чем я видел до сих пор… Что я по-прежнему не понимаю величия Твоих планов…

И когда это величие наконец проникло в мою душу, я затихаю в робком молчании, в восхищении перед неведомым и необъятным… Только хочу смиренно сказать: мы все Твои воины, и мы все готовы отдать все и саму жизнь в этой битве…

– Мой Боже, – он склонил голову в молитве, – спасибо Тебе за счастье, которое Ты даровал мне в этой жизни. Я знаю, что если Ты забираешь Эмили, значит на то у Тебя есть причины, и не мне судить. И знаю, что она сейчас с Тобой, в Твоем сердце, как и в моем, и я спокоен. Я принимаю тот путь, которым Ты ведешь меня. Я смиренно склоняю голову перед величием Твоей тайны…

Молитва продолжалась, но Двейн не столько слушал ее, сколько смотрел на зал, на людей, которых он когда-то отверг, и думал о своем. Может быть немного жалел, что он не способен слиться с ними вот так в едином порыве и едином чувстве. «Святая корова», мысленно говорил он Немзис, «я даже сижу в церкви…» «Хорошо», ответила она. «Что хорошего?» спросил он, но она только улыбалась.

 

– Отправляйся, – сказал ему отец, когда они вернулись домой, – Отправляйся на свою работу, нечего тратить тут время. Отправляйся, и делай то, что должен. Не бойся и не отступай. Мы будем за тебя молиться.

И Двейн уехал. И почему-то верил, с отцом что теперь все будет в порядке. Пусть не хорошо, ведь хорошо уже не будет, но по крайней мере он видел прежнюю титановую ось внутри старого тела, и от этого было спокойнее.



Вернуться в оглавление



yeshe: (Default)

Глава 86. Арест

Маркус Левин. 15 октября

– Ну что? – повторил толстяк нависая над Маркусом, – ты не хочешь с нами разговаривать? Ты слишком важная персона? Да?

Это была крошечная камера с зарешеченной стеной. За решеткой был зал полицейского управления полный обычной рабочей суеты. Никто не обращал на них внимания.

Кроме Маркуса в камере было еще двое арестованных, оба темнокожих. Один огромный полный, волосы заплетены наподобие веревок и свисали до плеч, другой был тощий в красной бандане. Оба в полуспущенных джинсах и черных робах.

Маркус стоял у решетки и смотрел в зал, а толстяк стоял рядом навалившись на прутья и рассматривал его в упор.

– Ты слишком гордая птица? – спросил он опять наклоняясь еще ниже, и дыша спиртным перегаром Маркусу прямо в лицо, – Но я тебе должен сказать, что мы тут все одинаковые! И вот я с тобой по-доброму. Вежливо говорю, давай знакомиться! Меня зовут Джеф. А тебя?

Маркус сглотнул, но не ответил.

– Хассан, он нас презирает! – ответил Джеф, обращаясь к тощему, – он сюда залетел случайно, и его скоро отсюда заберет пронырливый адвокатишка, а мы тут оставайся!

Он взял Маркуса за грудки и прижал к решетке. Хассан подскочил и начал уговаривать:

– Слушай Джеф, оставь! Не трогай ты его! Только хуже сделаешь!

– Что хуже? Куда хуже?

– Оставь, они прибегут, начнут своими тизерами! Оставь, – уговаривал парень.

– К черту! Наплевать мне на их тизеры! Не боюсь я их. Я вот его спрашиваю по-хорошему…

Маркус еле удерживался, чтобы не позвать на помощь. Почему-то ему показалось, что никто не подойдет. Но внезапно начал кричать Хассан:

– Эй, вы, там, кто-нибудь! – он двери и бить кулаками в железные прутья, но никто не отреагировал, – Оставь, Джеф, оставь, – уговаривал он толстяка.

– Плевать! – воскликнул Джеф, – Видишь, нам тут все можно. Я могу тебя тут убить, – сказал он Маркусу, – и никто тебя не спасет! Никакой адвокатишка! Вот смотри!

Он протянул руку к шее Маркуса, но в тот же момент вскрикнул от боли и запрокинулся назад.

– Ты что? – воскликнул Хассан, обращаясь к Маркусу, – что ты ему сделал?

– Ничего! – ответил Маркус потрясенно поднимая руки вверх и невольно отступая назад, – ничего я не делал, ты же видел!

А толстяк еще громче вскрикнул, теперь уже согнувшись вбок и завернув руку за спину. Внезапно он упал на колени и начал корчиться от боли, и теперь это был уже не крик а вой. Лицо его покрылось испариной, а тело било крупной дрожью.

На крик прибежали несколько полицейских и детектив Ферроуз.

– Что вы тут шумите? Что ты ему сделал? – спросила она Хассана стоящего рядом.

– Ничего я ему не делал! – воскликнул Хассан, – вызовите скорую помощь! Ему плохо.

– К черту! Пусть не придуряется. Никакой вам скорой.

– Помоги! – вдруг тоненько-пронзительно закричал толстяк, – А-а-а! Доктора!

– У тебя есть доктор рядом, – насмешливо воскликнула Ферроуз, – Вот к нему и обращайся.

– Вызовите ему скорую! – воскликнул Маркус, – ему на самом деле плохо!

– Да?! И какой же диагноз, профессор?! – Ферроуз не была настроена миролюбиво.

– У него камень выходит из почки! Ему срочно надо в операционную! – воскликнул Маркус.

– Ну да?! – детектив не двинулась с места.

– Ты человек или нет?! – воскликнул Маркус, замечая, что на шум и крики наконец начали подходить еще полицейские, и выглядели они мрачно, – Ему больно!

Толстяк уже катался по полу, изгибаясь и хватаясь за низ спины, и его крик становился все более тонким, пронзительным и судорожно-прерывистым.

– Может правда вызвать? – спросила темнокожая женщина в форме, – Ты, доктор, – добавила она обращаясь к Маркусу, – ты же можешь что-то сделать?

– Если бы я мог что-то сделать, – Маркус старался перекричать вопли Джефа, – то он бы уже мчался под сирены в госпиталь! Вызови скорую!

– Да вы что, суки, – кричал Хассан, – вы что стоите!? Вон доктор говорит! Вызовите скорую! Черная жизнь имеет значение!

И он начал скандировать лозунг, ударяя кулаком в прутья.

– Он прикидывается! – решительно отрезала детектив.

– Прикидывается?! – крикнул Маркус, – Да ему сейчас так больно, что на твою жизнь намазать тонким слоем мало не покажется! Вызови скорую! – он тоже начал бить в решетку.

Вдруг толстяка обильно вырвало, и темнокожая полицейская выругалась и бросилась к телефону.

На скорой приехали Крис и Линда.

– Это недоразумение, – ответил Маркус на их удивленные взгляды, – Скоро все разрешится.

И объяснил, что с толстяком. Они не стали спрашивать, откуда он это знает, и это было хорошо. Когда скорая уехала под сирену, увозя Джефа в наручниках и пару полицейских впридачу, жизнь в управлении начала успокаиваться. И про них снова все забыли.

– Эй, – начал кричать Хассан, – А прибрать тут?

– Уборщик придет вечером, – ответила полицейская.

– А что нам тут это нюхать целый день? – возмутился парень.

– Ну и нюхай.

– Дайте мне воды, тряпку и резиновые перчатки, – сказал Маркус, – я приберу.

– Ты че! – возмутился парень, – пусть они прибирают! Это их работа.

– А кто думаешь прибирает на скорой? – спросил Маркус, поворачиваясь к полицейской, – Принесите, пожалуйста. И мешок для мусора.

Она усмехнулась, покачала головой, но все же принесла ему все, что он просил, и добавила рулон салфеток.

– Эй, мэн, – удивился сосед, забираясь с ногами на скамью, – ты чо? Пусть они прибирают!

Маркус молча надел перчатки и начал собирать жижу с пола. Он как раз закончил, когда в управление ворвалась Бианка.

 

– Ну что, доктор, – насмешливо начала Ферроуз, усаживаясь за стол напротив них в крошечной комнате, – поставь мне тоже какой-нибудь диагноз.

– Слишком много витаминов, – сказал Маркус, – от них у тебя вот эти штучки, – он показал на свою щеку, где у Ферроуз гнездились новые угри.

Она неловко крякнула, поежилась и покосилась на Бианку потом на своего напарника. Бианка подарила Маркусу неласковый взгляд и поджала губы. Он понял это как приказ заткнуться.

– Тебя предупредили о твоих правах? – спросила она.

– Да, – ответила за него Ферроуз, – Он получил предупреждение Миранды, его права ему зачитаны, так что все в порядке. И все записано. Можете проверять. На технических мелочах вы его не освободите. И под залог его не отпустят.

– Это не вам решать, – ответила Бианка, – На основании чего вы его задерживаете? В чем вы его обвиняете?

– О! У нас есть много интересного! – ответила Ферроуз, – Вот например!

Она выложила на стол фотографии. На одной была богатая комната и лежащий в центре ковра неприятного вида тощий человечек в очках, в костюме и с растрепанными волосами. На второй лицо крупным планом. Во лбу было пулевое отверстие.

– Как вам это? – спросила Ферроуз, показывая фотографию Маркусу, – 25 марта кто-то вошел в дом и застрелил этого господина. Сначала мы думали это ограбление. Но как выяснилось ничего не пропало. Интересно, не так ли?

– Не вижу ничего интересного, – ответила Бианка.

– А зря, – ответила Ферроуз, – потому что за несколько дней до этого «происшествия», точнее 14 марта, по этому адресу была вызвана скорая помощь. Мальчик получил травму, и мать позвонила 911. И знаете, кто приехал на этой скорой? Маркус Левин и Габриель Кинг. А на следующий день после этого вызова, некто Маркус Левин пришел в полицейское управление, чтобы подать заявление о домашнем насилии…

Маркус открыл было рот, чтобы ответить, но получил чувствительный пинок под столом и закрыл рот.

– А вот этот случай еще интереснее!

Ферроуз достала фотографии другой квартиры, где напротив царил хаос. Были видны разбитые и целые бутылки, сломанный стул, незаправленная постель, на полу валялась большая настольная лампа. И среди этого хаоса лежали два тела, мужчина и женщина. Темнокожие, лет сорока, неопрятного вида.

– 17 февраля был сильный снегопад, – продолжила детектив, – и двое детей убежали из дома. Их нашли, полиция позвонила в скорую, и по вызову приехали… – она сделала многозначительную паузу рассчитанную на эффект, – Маркус Левин и Линда Харди. И опять несколько дней спустя мистер Левин пожаловался на случай домашнего насилия в этой семье в полиции. А шестого мая кто-то вломился в эту квартиру и убил мать тех двоих детей и ее бойфренда. Как вы можете догадаться, оружие было то же самое.

– Если он пожаловался официально, то зачем по вашему мнению ему надо было кого-то убивать? – спросила Бианка.

– Затем, что жалобу его не приняли, – ответила Ферроуз с претензией, – И он решил взять дело в свои руки. Не так ли? – она повернулась к Маркусу, на что тот промолчал.

– Это все красивые сказки, – ответила Бианка, – У вас есть это оружие?

– Э… – замялась Ферроуз, явно не желая произносить очевидное и наконец нашлась, – С оружием вообще очень интересная история. Габриель Кинг, бывший напарник мистера Левина, как раз незадолго до того происшествия купил оружие именно того калибра. И как вы наверное догадались, это оружие странным образом исчезло прямо перед первым убийством!

– Да ну!? – Бианка не стеснялась быть ехидной, – А я слышала, что оно пропало после, а не до!

– От кого вы это слышали?! – напряглась Ферроуз, – владелец просто подал заявление после! Пистолет пропал намного раньше!

– И владелец даже не помнит, когда именно! И вы на этом делаете свой случай!

– О нет! – прошипела следователь, – у нас есть еще! Очень много интересного. Потому что в том самом месте свидетели как раз видели человека в униформе парамедика за полчаса до стрельбы.

– Что?! – восхитилась Бианка, – На самом деле?! Вы действительно считаете его полным идиотом? Что человек пойдет на убийство в своей форменной одежде и с его именем, нарисованным на груди?!

Ее скепсис сделал свое дело, Ферроуз помрачнела. Но она не сдавалась.

– Это еще не все! – сказала она похоронным голосом, – Третий случай самый интересный! Мистер Джонсон и мистер Левин, как выяснилось, оказались да-а-авними знакомыми. И это очень плохо закончилось для мистера Джонсона.

– И оружие то же самое? – скептически спросила Бианка.

– Да, как вы наверное догадались!

– И у вас его тоже нет, – еще более радостно ухмыльнулась Бианка.

Детектив в ответ только промолчала поджав губы. Маркус воспользовался паузой и наклонился прямо в ухо Бианке:

– Они не могут доказать, что оружие то же самое.

– Если ты этого не делал, ты не можешь этого знать, – прошептала Бианка, – потому молчи.

На что Маркус действительно понял и действительно оставил попытки что-либо вставить. А Бианка повернулась к лейтенанту:

– А отпечатки пальцев? – спросила она и по мрачному виду Ферроуз поняла ответ, – А другие более веские доказательства?

– По-моему уже достаточно веские! – отрезала та.

– Это веские?! У вас есть хоть один отпечаток пальца моего клиента хоть на одном месте преступления? Хоть один волос? Хоть что-то, что может поместить его на хотя бы одно из этих мест преступления? У вас есть оружие? Ах, кто-то рядом купил пистолет! Чушь! Вы же понимаете, что все это всего лишь обстоятельства! – сказала Бианка, – Вы ищете козла отпущения, потому что более серьезную работу вам делать просто лень! У вас нет никаких прямых доказательств! Практически ничего нет!

– Судья так не думает! – отрезала Ферроуз и повернулась к Маркусу, – И надо сказать, ты заставил нас понервничать! До сих пор не представляю, как тебе удалось от нас ускользнуть. Может быть именно тогда ты и спрятал оружие. А то зачем бы тебе было уезжать на край света от больной жены?! Даже свой сотовый выбросил, чтобы мы не отследили! – она положила на стол перед ними телефон Маркуса в пластиковом пакете, – Но теперь все! Судья выдал ордер, так как преступник…

– Подозреваемый! – перебила Бианка.

– И это уже не вам решать! – торжествующе закончила Ферроуз.


Вернуться в оглавление

yeshe: (Default)

Глава 85. Эксперимент

Маркус Левин. 15 октября

– Но все же… Пусть эволюция, я согласна, – сказала Кицунэ Шмуэлю, – Но ведь вдруг есть что-то еще?

Кицунэ полулежала на диване в гостиной после очередной выписки из госпиталя. Шла двадцать пятая неделя ее беременности. Она чувствовала себя все хуже с небольшими островками относительно неплохого самочувствия, но уже стало понятно, что ничто не может удержать ее стремительного падения в пропасть. Потому у всех на душе было нехорошо, но тем не менее все старались делать бодрый вид.

– А что может быть еще? – спросил Шмуэль осторожно.

Он был в тяжелой ситуации: с одной стороны принципы, но с другой… Не будешь же лишать последней надежды человека, которому осталось не так много…

– Что-то большее, чем просто животная эволюция, – сказала Кицунэ.

– Ну какое может быть…

– Да, что-то другое! – воскликнула Кицунэ.

Она тоже была в сложной ситуации. Человеку с опытом «чего-то другого» всегда трудно объяснить это «что-то» человеку без опыта и без желания принять.

– Например?

– Например… Человек как состояние энергии. Информационное поле, сознание без тела. Как жизнь после жизни. Многие об этом рассказывают, записывают переживания… Есть же исследования…

Шмуэль осторожно переглянулся с Маркусом, потом с Эленой и наконец вздохнул.

– Знаешь, я конечно… не верю… – сказал он все же словно извиняясь, – Я думаю, что там ничего нет. Но я ведь имею право на свою веру?

Кицунэ кивнула улыбаясь.

– Однако мой брат, Арик… он уверен в обратном.

– Почему? – жадно спросила Элена.

Шмуэль помолчал, но потом все же нехотя сказал:

– Он был в аварии. Почти погиб. Так он считает.

– И что? – спросила Кицунэ в ожидании.

– Да все то же, – смущаясь сказал старик, – Классический посмертный опыт, как его расписывают в этих книжках. Увидел свое тело на земле, медиков, которые делают искусственное дыхание. И понял, что это смерть. Конец… Конец этой жизни, но ведь он ощущал себя живым…

Он замолчал, и все тоже надолго замолчали, пытаясь осмыслить сказанное.

– И? – не выдержала Элена.

– Почувствовал приказ вернуться, – продолжил Шмуэль нехотя, – так он говорит. Внезапно оказался снова в теле. Ощутил его. Оно было холодное и полное боли. С тех пор он сильно изменился. Ушел из науки. Стал раввином! Представляете?! Занимается Каббалой! Полный мешугене[1]! А был такой талантливый ученый…

Маркус почувствовал облегчение и увидел как Элена и Кицунэ тоже несколько воспрянули духом и даже начали улыбаться.

– Я однажды… – призналась Кицунэ, – хотела попасть в исследовательскую группу, которая занималась всякими паранормальными явлениями. Но ее оказалось закрыли…

– Да, знаю, – сказал старик чуть раздраженно, – но она… эта группа…

– Что? – спросила Кицунэ уже намереваясь сражаться, – Почему вы не хотите…

– Да не «не хочу»! – ответил старик, – я вовсе не против! Просто я за науку, и если наука откроет это ваше что-то, я первый буду за… Почему например не принять в качестве простого предположения, что это часть природы, а не что-то вне ее? Что это законы природы, а не нарушение их? Тогда и подходить надо с научной точки зрения, а не отвергать науку как преграду вашим фантазиям. Вон когда они затеяли эксперимент и он дал очень странные результаты, то я даже заинтересовался…

– Кто?

– Арик с Бенечкой. Бенечка это мой сын. И Ави, мой постдок.

– Что? – спросила Кицунэ потрясенно, – Какой эксперимент?

– Почти по чтению мыслей! – ответил тот явно несколько стыдясь воспоминаний.

– Что?! – поразились слушатели.

– Ну не совсем мыслей…– рассмеялся старик, – Но все же…

– Расскажите! – воскликнула Кицунэ, когда молчание затянулось.

– Ну ладно, беды не будет, – согласился старик, – Тогда модно было разрабатывать это направление. По чтению мыслей, я имею в виду. Карточки Зенера и все такое. Мы честно попробовали! Но понятно провалились. Результаты совершенно ничтожные. И был у меня постдок один, Ави, очень талантливый мальчик. И они как-то сошлись все втроем и это было как… ядерная реакция! И тогда Ави сказал, что читать мысли с помощью этих карточек это глупость в принципе.

– Почему? – удивилась Кицунэ.

– Потому что… Если смотреть с позиции законов природы, той же эволюции и выживания вида… Ну скажи, какое значение для живого существа имеют дурацкие значки и цвета?

– Наверное никакого… – нерешительно сказала Кицунэ, хотя ей очень хотелось сказать обратное.

– Конечно! Они не несут смысла. А что для живого существа несет смысл?

– Выживание… – сказала Кицунэ задумчиво.

– Вот именно! А значит прежде всего имеет шанс передаваться то, что несет информацию, от которой зависит выживание. И потому передача и прием эмоции ему виделись более вероятными, так как за эмоцией и за общением через эмоции стоят миллиарды лет эволюции, а за мыслью от силы несколько сотен тысяч. Это раз.

Старик задумался и какое-то время молчал, но Элена напомнила, и он продолжил:

– Второе… Вот скажи, – он посмотрел на Кицунэ, – какая принципиальная разница между чтением мысли и чтением эмоции на расстоянии? Если мы хотим вообще доказать, что это может существовать.

– Н-н-наверное никакой, – задумалась та, – И то, и другое это информация без носителя…

– Именно! В любом случае это прежде всего сигнал! А поскольку для организма эмоция это чисто химическая реакция, потому никакого видимого внешнего выхода у нее нет. Потому если вдруг удастся доказать, что ее можно передавать на расстояние без, например, прямого общения, то это будет что-то действительно значительное! Так?

– Так.

– И затеяли они надо сказать очень странный эксперимент. Я даже не знаю как к нему относиться, но признаться я тоже… увлекся их энтузиазмом.

– И? – нетерпеливо подтолкнула Кицунэ, – Что получилось?

– Не торопи меня, я так быстро не могу. Тебе сразу результат подавай! Я тебе суть рассказываю. Как они продумывали эксперимент. От этого зависит и результат.

– А… Понятно…

– Следующий важный момент. Если у тебя будет выбор, кого ты скорее бросишься спасать, близкого человека или кого-то постороннего? Чью эмоцию больше шансов почувствовать на расстоянии, если это вообще возможно? О ком мы переживаем?

– Конечно о близких, – улыбаясь ответила Кицунэ.

– Именно! – воскликнул Шмуэль.

– То есть они приглашали пары?

– Да. Супругов, близких многолетних друзей и так далее. И задача была не то чтобы доказать, а хотя бы увидеть для начала, есть ли хоть какая-то корреляция между эмоциональными состояниями двух людей в разных комнатах…

Старик неожиданно надолго задумался.

– И как они это сделали? – спросила нетерпеливо Элена.

– А… – очнулся тот, – Да… Испытуемым сказали, что это социальный эксперимент на знание, на внимание друг к другу… Ну что-то там придумали на семейные темы… Один человек смотрел видео-ролик, склеенный из разных сюжетов контрастного эмоционального содержания, ну например, один эпизод, показывающий веселую семью на пляже, другой техногенную катастрофу, третий, скажем, день Благодарения, потом эпизод из фильма ужасов, детский праздник, террористический акт… Ну и так далее. Секунд по двадцать каждый… И задали задание вспоминать, есть ли какая-то связь с личными переживаниями в контексте супруга или друга…

– А другой? – подхватила Кицунэ.

– Человек в другой комнате получал задание рассказать о своем партнере. Просто сидеть и рассказывать как можно больше. Поток мысли. Обоих снимали на камеру, обе камеры понятно синхронизированы…

Маркус вдруг услышал, как звук словно уплывает и растворяется вдали; его голова закружилась, а во рту появился металлический вкус. Он оглянулся, пытаясь понять, что происходит и встретил взгляд Кицунэ. В ее глазах вдруг вспыхнуло такое отчаяние, что он понял, что что-то происходит. Здесь и сейчас происходит что-то важное и страшное. Что рай заканчивается.

И вдруг опрокинуло ощущение того, что он видит Кицунэ в последний раз. И что он так и не смог прийти в себя от ее признания и так и не смог простить по-настоящему. И она это знала, и словно принимала это наказание. Вернее, наказывала сама себя.

Он подошел, сел рядом и обнял ее, словно пытался удержать это последнее мгновение, и она тоже обхватила руками его шею и прошептала сквозь сдавленный спазм: «Прости…» Он прошептал в ответ: «Ты тоже прости меня.»

Как последняя секунда рая…

В тот же момент в дверь постучали:

– Откройте, полиция!

yeshe: (Default)

Глава 84. Ольга

Ольга Коваленко. Много лет назад

– Певунья! – сказал отец весело, – Артисткой будешь!

– Стрекоза! – сказала мать недовольно, – Уроки выучила?

 

Чужая жизнь, чужой мир, чужое солнце. Теплое и нежное сквозь листву, как во снах Тихона.

 

Мягкие детские руки, рисующие девочку цветными карандашами. Его руки. Вернее ее, Ольги. Они пририсовывают желтую корону на коричневые волосы, заплетенные в косу…

Те же руки, листающие большую книжку с картинками – сказки, красочные, яркие с серым огромным волком и принцессой в причудливом наряде. С царевичем, который превращается в шмеля и витязем, который превращается в сокола…

Лес вокруг… Теплый, зеленый, шумящий…

Детские руки, выкладывающие в маленькую в лунку лесной земле орнамент из разноцветных стеклышек, цветов и бусинок и покрывающие сверху кусочком стекла. Потом засыплешь землей – и только ты одна знаешь место, где лежит заветный секрет… «А посмотри, какой у меня!» говорит она подружке, и чуть разгребает землю на стеклышке. И они смотрят «сокровища» друг друга и восхищаются. И кажется, что пройдут годы, и кто-то случайно смахнет верхний слой земли в этом месте, и удивится, заметив стекло и под ним красивый орнамент из цветных бус и стеклышек…

Лес за окном… Темный ночной… Лай собаки…

Собаку зовут Мулька; она большая белая с коричневыми пятнами. Добрая и хорошая. Можно таскать за уши, обнимать и повязывать бантик.

Коза Зорька привязана к колышку на лужайке. Она черная и вредная. Глаза дикие, страшные. Близко подходить нельзя – она сразу встанет на дыбы и приложит тебя своими рогами, если не успеешь убежать. Признает только мать, и только ей позволяет себя доить.

Козье молоко парное, теплое, пенистое. Процеженное через марлю. Подносишь кружку ко рту и впитываешь запах и тепло…

Куры во дворе сбегаются на зерно и на зов: «Цып-цып-цып! Цып-цып-цып!»…

Цыплята – крошечные, желтые, в решете. Мама нежно переносит их в коробку и мелко-мелко крошит им вареное яйцо. Они очень смешные – бегают, клюют, пищат и капают маленькие серые капельки.

Прятки. Около сарая с ребятами. Лучше всего бежать за сарай и за кусты. Ты все видишь, а тебя никто…

Игра в войну. Она старшая, она и командир, и разведчик…

Оленька, иди домой кушать! Мама наливает красный борщ, кладет ложку сметаны. Хлеб из магазина – только завезли. Душистый, белый, теплый, с хрустящей золотой корочкой – самое вкусное на свете!

Кино в клубе. Черно-белый экран, на нем красавица поет про улыбку, которая без сомненья, вдруг коснется ваших глаз. После кино она поет подружкам. «Ой, Олька, так здорово! И ты такая красивая, прямо как актриса!» восхищаются они.

Вертится перед зеркалом, делая лица как актриса, потом рожицы. Смешно!

Школа – большая в соседнем поселке. Сюда их привозят на автобусе, как и других ребят из соседних сел. Первый звонок, все с цветами. У нее новый коричневый ранец и новые сандалии, коричневое платье и белый фартук. В руках тоже букет цветов, а на косах огромные белые банты… Первые буквы, такие корявые, фиолетовыми чернилами…

Книги – ее новая страсть. Готова сидеть пол-ночи напролет. Записалась в библиотеку, но она такая маленькая! Она перечитала в ней все интересные книги… Иногда мать и отец берут ее в город, оставляют в юношеской библиотеке, а сами идут за покупками. Тут сплошные богатства! Знакомая библиотекарша тетя Нина показывает ей новые книжки, и она сидит с ними часами, даже забывая про бутерброды, которые ей оставили родители… Та же тетя Нина разрешает ей брать книжки с собой домой, зная, что она вернет их нескоро – в следующий приезд. Книги разные; сначала она болеет «Царьградской пленницей», потом «Одиссеей капитана Блада», потом «Таис Афинской» и рассказами Ефремова, которые ей припасает тетя Нина тайком, потом «Леопард с вершины Килиманджаро»…

 

Странные эти приезжие. В ватниках с чемоданами. Как с войны. Тетка толстая в платке, страшная как ведьма, а парни вроде ничего. Только у одного нос совсем на бок. Побили что ли? И вид как с похорон. А старший – совсем как цыган…

 

«Но бродит по свету легенда о том, что в доме том счастье живет…» поет она громко и чисто. Вокруг нее лес, и небольшая поляна. Тишина, только шум листьев в вершинах и посвисты птиц. Так хорошо в этой тишине и одиночестве. Голос ее звонкий, сильный. «Как ты здорово поешь!» говорят ей все. И пророчат карьеру певицы. Или актрисы. Она ловит эти взгляды, волнующие, тревожные… и мечтает…

 

Максимка… Такой высокий, темноволосый. Глаза большие, печальные как у коровы. Переросток и второгодник. Похоже не только в одном классе оставался на второй год, но какой красивый! Учительница молодая и та на него засматривается. А он на нее. Но когда Ольга поет, то никто не смотрит ни на кого больше… «Приходи в кино», говорит, «Сегодня про мушкетеров.» Конечно приходит. Да что там приходит – бежит в кино. На ней самое красивое платье, белое в розовых и оранжевых цветах… И мечты потом неделями – гуляешь по лесу, поешь и мечтаешь. Как он поцелует, как в кино…

 

И вдруг что-то страшное… Там в лесу. Стоит человек в тени под деревьями и смотрит. Слушает ее песню. Как будто по песне ножом ударил, все оборвалось. Она перепугалась не на шутку, бросилась бежать. Даже не поняла, откуда такой ужас. Неделю потом в лес не ходила, боялась… Но вдруг однажды пошла снова. И ноги не идут, и страх в душе такой, что не сказать, но идет… Идет на ту самую поляну… И он опять стоит там… Улыбается. Ужасная улыбка… Словно зверь… И она больше ничего не помнит, только запах… пиджак его затертый… и все так близко… и страшно… и навсегда…

 

Страшные сны… Медведица бродит за ней по пятам… Не убежать, не скрыться… Она везде; глаза огненные, дикие… Ты в лес, а она за каждым кустом, ты в подвал, а она вылезает из кадки с огурцами… Бросается, кусает прямо в живот… Просыпаешься с криком… Мать беспокойная, встает, успокаивает…

 

В бане весь пол залит кровью. Ее кровью. Она смотрит в ужасе. Это не месячные, это много-много хуже. Мать смотрит в страхе, тихо крестится. Ополаскивает, вытаскивает ее в предбанник, помогает вытереться, одеться, уводит в дом, укладывает в постель. Ничего не говорит, но все поняла. Все знает. Ночью они говорят с отцом, и она слышит их тревожные голоса. Отцовские взрывы гнева, материнские увещевания. Однажды отец все же прорвался к ней в комнату: «Говори с кем гуляла!» Сжавшись в комочек тихо отвечает: «Не хотела я…» Отец настаивает: «Говори, кто?!» Шепчет: «Николай... Не хотела я…» Мать ловит уже руку отца, занесенную для удара: «Слышишь, не хотела! Не сама она!» Отец слушать не хочет: «Откуда ты знаешь?!» Но мать не сдается: «Знаю! Не хотела. Если бы хотела, то с Максимкой бы пошла! К доктору надо!» Мать садится рядом и обнимает, гладит ее по голове, шепчет что-то утешающе. И она наконец начинает плакать…

 

Городская докторица похожа на свинью: «Ну что, нагулялась, подруга?!» Мать взъярилась: «Она тебе не подруга! И ты ей тоже! Мы к тебе по болезни приехали, а ты себя ведешь как…» Свинья отвечает злобно: «Ты мне тут не тычь!» Из-за ее спины появляется другая докторица, маленькая и сморщенная как черепашка в седых кудельках. Тихо окликает: «Сима, сходите пожалуйста в процедурный, принесите чистые зеркала! И можете идти на обед.» И свинья, которая оказалась медсестрой, покорно выходит. Черепашка в кудельках осматривает ее нежно и вежливо. Потом терпеливо ждет, пока она оденется. Назначает анализы, лекарства. Посылает свинью по каким-то делам, а мать в аптеку, которая на первом этаже. Когда мать уходит, берет за руку и говорит грустно: «Знаешь, девочка, это конечно тебе решать, но если кто это сделал насильно, то… надо бы заявить в милицию… Хотя конечно нормальной жизни в селе после этого не будет…» Она кивает и не знает, что сказать. Ей назначают процедуры – мучительные и болезненные… Через несколько дней приехали на новый осмотр, потом еще на один. На последнем визите черепашка опять послала мать за лекарствами, снова выставила свинью из кабинета и сказала проникновенно и грустно: «Знаешь, я не хочу при твоей матери. И ей это знать не надо. Но есть большой шанс, что детей у тебя не будет…» И Ольга уже понимает, что большой шанс сказано просто для надежды. Что детей у нее просто не будет…

 

Отец сам не свой, спал с лица, не хочет есть. По ночам они с матерью шепчутся о чем-то. Вернее мать шепчет, а отец молчит. Она просит, умоляет, заклинает чего-то не делать. А он молчит. Несколько раз ночью видела мужиков около дома и отец среди них. Курят, мрачно обсуждают что-то приглушенными голосами. Уходят. Под утро отец возвращается, а весь день отец опять мрачный как на похороны. Ночью мать снова умоляет его шепотом…

 

Несколько дней работала с девчонками на силосе. Большой аппарат из которого сыплется перемолотая трава. Подставляли большие бумажные мешки, наполняли, оттаскивали, ставили новый. Те, что постояли и просохли, зашивали огромной иголкой и шпагатом. Травяная пыль на всем – на волосах, на одежде, на лице. Время от времени ходили умываться и просморкаться; из носа выходила черно-зеленая грязь. «Не зашивай сразу», говорил старичок-завхоз. «Дай просохнуть, а то и загореться может». И точно – мешки стоят теплые, а некоторые даже горячие, хоть и солнца никакого нет. Потом за мешками приезжают мужики, кидают на грузовик и увозят. В тот день уже смена закончилась, они только отряхнулись и отмылись, собрались домой, вдруг услышали крики и звон. Побежали смотреть – башня силосная полыхает. Страшным диким огнем. Словно не трава, а порох. Народ суетится, пытается тушить, но куда там! Смотрела издалека в ужасе, заметила отца в толпе. Когда башня начала падать, словно ножом кто-то в сердце ударил – боль нестерпимая.

Дальше ничего не помнит. Только похороны и мать рыдает над гробом…

 

Школа, где ни на кого не хочешь смотреть. Все тебя обсуждают за спиной, а ты глазами в учебник и зубришь, потому что думать ни о чем не хочешь.

Максим уезжает. Армейские сборы. Валька провожает его. Прошел мимо, даже не посмотрел в ее сторону… Ночью исплакала всю подушку…

 

Дядя Сема, материн брат, отвозит мать в город к доктору. Вечером приезжают – чернее тучи. Потом через неделю едут в город на операцию. Неделю мать пролежала в больнице, Ольга сидела рядом, отказывалась уезжать. Потом дядя Сема привез их всех домой… Пару месяцев мать ходила по стеночке, потом стало лучше… Вдруг через год слегла и уже не поднялась. Приходил доктор, посмотрел, покачал головой… Через две недели хоронили…

 

Кладбище. Страшно, одиноко. Все разошлись, только дядя Сема и его жена тетя Валя, стоят рядом, ждут. «Пошли. Поминки начинать». Отвечает: «Я приду. Скоро». Свежая земля на могиле матери горбом. Второй горбик рядом пониже уже зарос травой – отца. Могильные плиты неправильной формы с овальной фотографией в центре. И мать, и отец улыбаются. Все разошлись, она стоит одна и не может плакать. Вдали одинокая фигура, и ей на мгновение с ужасом почудился Николай. Тот же пиджак и та же кепка. Но нет, это Тихон. Долго стоит молча. Близко не подходит. На кладбище больше ни души. Наконец не выдержала, идет к нему и кричит: «Ну что, смотришь?! Доволен?! Тоже хочешь?!» Не выдерживает, начинает бить его кулаками в грудь, как била бы Николая, что-то кричит, но слов и сама не понимает. Под конец она не выдерживает, начинает плакать, и он принимает ее рыдания и горькие слова. Принимает ее удары, раскрыв руки, словно хочет взять их все себе, наконец обнимает ее, прижимает ее к себе и ждет пока она затихнет. И по-прежнему молчит… Когда она успокоилась, посадил ее в кабину своего грузовика и повез домой на поминки. По дороге сказал:

«Что бы ни захотела, я помогу. В город переехать или поступить куда… Работу найти. Квартиру. Деньги. Все. Что надо сделаю, только скажи.»

Она горько и с ненавистью отвечает: «Чтобы я с тобой тоже?»

«Нет», говорит он. «Просто. Я в долгу. За мою семью».

«Накажи Николая!» восклицает она из сердца. «Накажи его!»

«Не могу», отвечает. «Колдун он. У него большая сила. У матери тоже, она его защищает. У меня малая, мне против них никак. Проси другое».

Она опешивает от его слов, отшатывается и видит его словно в первый раз. Выдыхает испуганно: «Отпусти меня!» Он останавливается, и это уже деревня, и ее дом совсем рядом; она бежит без оглядки…

 

Поздний вечер. Она идет одна домой. Торопится. Темно, страшно. Боится, что опять будут ждать эти. Вчера удалось убежать, а сегодня? Точно, стоят, трое. Рожи наглые, злые. Курят. Заметили ее, лыбятся: «Ну что ты от нас бегаешь? От своего счастья бегаешь!» На сей раз они ее не пропускают, один ловит ее за руку: «Ну ты хоть поговори с нами!» Другой начинает шарить по ней руками. «Отпусти!» тихо вскрикивает она. Громко кричать не хочет. Они только смеются.

«Отпусти!» властно говорит голос со стороны.

Все повернулись. Неподалеку стоит Тихон. Повторяет спокойно: «Отпусти».

«Что?! Твоя что ли?!» Злобно начинает один, и все трое сжимают кулаки.

«Моя», отвечает Тихон и даже не пытается увернуться, когда они бросаются на него, но первый спотыкается и летит с криком на землю, другие падают на него. Вопль боли и ужаса. Упавший первым с трудом садится и смотрит на свой окровавленный живот, распоротый какой-то железякой, торчащей из земли и начинает громко завывать как раненая собака.

«Уходите», спокойно говорит Тихон. «А то хуже будет».

«Ты, паскуда!» кричит один, поднимая товарища с земли, второй бросается на Тихона, но спьяну в темноте спотыкается ногой о ту же железку с размаха летит на землю и разбивает лицо.

«Ты… Ты…» воет он, зажимая рану и наконец уходит вслед за приятелями, которые медленно бредут постоянно оглядываясь и матерясь.

«Не ходи так поздно», говорит Тихон и ждет пока она дрожа и оглядываясь уходит в дом.

 

Все в селе только о том и говорят… Но при ней все разговоры затихают, и на нее всегда оглядываются. Иногда шепчут, чтобы она услышала: «Бесстыжая! От жены уводит!» Она проходит спокойно и твердо, не глядя по сторонам.

Кто бы знал, как ей эта твердость дается…

 

Снова в городе с дядей и тетей. Ходили за покупками, купили ей пальто на зиму, валенки, шапку. Потом они пошли по своим делам, а она осталась в той же старой любимой библиотеке. Тут все так же как всегда, как в мире до-того-как. Хоть оставайся на всю жизнь. Та же старенькая тетя Нина – опешила увидев ее. По ужасу в ее глазах увидела, поняла, как она изменилась. Расспрашивает, а что расскажешь?! И говорить-то не хочется. Так, бормочет нехотя… Ходит вдоль полок, листает книжки, просматривает новые или находит читанные, как старых друзей. Но ничего не берет. Уже не знает, когда приедет обратно. И приедет ли… Небольшая группа людей сидит вокруг стола и одна девушка читает какую-то книгу вслух. Сознание выхватывает: «Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня…» Замерла как приклеенная и слушала-слушала, пока не увидела дядю и тетю в дверях. Бросилась к девушке: «Что это за книга? Можно ли взять?» Нет, оказалось, что она одна и только в читальном зале. Она готова заплакать. Подходит тетя Нина, которая смотрела на нее все это время со стороны, кладет ей книгу в руки: «Это подарок. Возвращать не надо».

И чтение ночи напролет, и смех, и слезы, и полеты над ночным городом в компании кота и чудовищ, и бал Сатаны…

 

Она стоит и смотрит из леса на дом Тихона. Видит Алешу, который катается на велосипеде около дома, а потом играет на улице с котенком. Видит его мать, которая вышла и позвала его в дом. Настал вечер, пришел Тихон, пошел к дому. Но не вошел, остановился и смотрит на лес, прямо на нее. Она знает, что ее не видно, она за кустами, но он видит. Идет прямо к ней, в глазах вопрос, но сам молчит. Она тоже долго молчит, а потом срывается:

«Буду твоей служанкой, рабой, делай со мной все, что хочешь. Только хочу стать ведьмой!»

Отвечает: «Ты ведь не для добра просишь. Ты его наказать хочешь».

Она шепчет подходя ближе: «Добро, зло, какая разница! Просто помоги мне!»

Он вздыхает с напряжением: «Страшного просишь. Не знаешь, чего просишь. Как запустишь ты эту колесницу, дальше будет все страшнее. Прими как есть. У тебя все будущее впереди…»

«Нет у меня будущего. Ни прошлого, ни будущего. Ни отца, ни матери, ни мужа. И детей не будет. Доктор сказала. Какое будущее?! Вон Максимка ушел, даже не глянул…»

Молчит в ответ. Она не выдерживает снова:

«Ты ведь хочешь меня! Бери. Только научи меня, где взять силу!»

«Ее так не возьмешь… Это… Не получится…»

«Ты обещал!»

Он молчит глядя печально: «Все зло, которое ты сделаешь, ляжет на меня тоже…»

«А на кого ляжет зло, которое сделал Николай?»

Молчит. Молчит и смотрит…

«Ты обещал» повторяет она как заклинание. «Ты сказал, проси, что хочешь!»

Он качает головой.

Она бьёт его наотмашь по лицу, руку простреливает боль, и она вскрикивает, хватается за плечо.

Он тоже пугается: «Прости, я не хотел…»

Она отшатывается и убегает прочь через лес… Слезы душат, и она падает на поляне в рыданиях.

 

Она приходит через неделю. И еще. Он так же подходит, смотрит и так же печально говорит: «Не могу. Не в моей это власти. Я бы тебе свою отдал. Но не можно это. Даже если сам очень хочу».

 

Полная луна. Огромная, низкая, над деревьями. Руки голубые в этом свете. Она распустила волосы, разделась и стоит нагая на той поляне. Как Таис, как Маргарита…. Травы душистые, пьянящие, и она сама становится словно безумная от этого запаха. Хочется летать... Летать, чувствовать свободу, радость… Оставить все позади… В душе решимость. Мысленно зовет его; вся вложилась в этот зов. «Если колдун, то услышишь и придешь! Тихон!»

«Что тебе нужно от меня?» он стоит на краю поляны сзади в черноте под деревьями, и она вздрогнула на его голос, повернулась.

«Ты обещал», говорит она.

«Ты же знаешь, я тебе уже сказал…» говорит он тихо и неуверенно.

«Знаю». сказала она и пошла к нему опьянев от своей решимости.

«Не надо», еле вымолвил он. «Нехорошо это».

«Все равно все в селе уже о нас болтают».

«У меня нет того, что ты хочешь», сказал он уже почти умоляюще.

«И ты не можешь мне это дать», ответила она, приближаясь. «Ты уже говорил». Она протягивает к нему руки и кладет на грудь.»Когда сможешь, тогда и дашь. Просто возьми меня…»

Он закрывает глаза, снимает свой пиджак и кладет ей на грудь, загораживая от себя ее наготу. Она невольно отступает, смущается, обхватывает пиджак. Он заскорузлый, пропахший потом, соляркой и табаком. Наверное ни разу не стираный.

Он тихо говорит: «Если я это сделаю, ты сама мне не простишь. И я себе не прощу... Никогда...»

 

Все с ума сошли с этой американкой. Зубы лошадиные, волосы как пакля. Катается везде со своим магнитофоном. Записывает. Частушки, грустные песни, припевки, скороговорки, заговоры. Даже к ней привели: «Оля, спой!» и американке: «Она у нас лучшая певунья!» Она отказалась. Она уже видела, как эта коза с Николаем через все село как на выставке гуляет. И ничего ему не случается. А ей самой каждый день как нож острый. Хоть и хорошо, что глаза его цыганские на нее теперь даже не смотрят. Но лежишь в пустом доме, и такая тоска! Ночью глаз не сомкнешь…

 

Николай уехал с этой девицей в город. Одеты чисто, как гости на свадьбу. Видела, как мать Николая стоит на обочине и провожает машину сына с новой подругой глазами, и ох и страшный же взгляд! Мороз по коже!

 

Неделю назад ей исполнилось семнадцать, и она сидела одна во всем доме со старыми фотографиями на стенах. Ничего не готовила, никого не приглашала, и никто не пришел. Даже из подруг. Скорчившись на диване, укрылась одеялом, обняла коленки, так и просидела всю ночь. А сегодня был последний звонок, выдали аттестаты. Где-то там сейчас идет выпускной бал. Все девчонки в белых платьях, мальчишки в костюмах – танцуют в спортзале школы… Хорошо, что конец, можно уехать в город, и прощай все навек! В медицинское училище; там справлюсь. Уж точно буду лучше, чем та свинья. На доктора не знаю, наверное не смогу… Посмотрим…

Сна нет. Сидит слушая сверчка и часы-ходики. Пропели «Ку-Ку!» одиннадцать раз.

Стук в ночное окно. Испугалась, но открыла. Думала, что кто-то из школьных подруг. Но это Тихон. У него страшное мертвое лицо. Смотрит на нее в упор и молчит. Наконец произносит с трудом, губы еле шевелятся, словно с мороза:

«Ты хотела силу…»

Словно взрыв внутри. Сама помертвела, хотела прошептать, но только губы шевелятся «Да», а ни звука не может произнести. Сказала – и испугалась еще больше.

«Пошли», - говорит он.

Она выходит из дверей, он протягивает ей руку. Она берет его руку и как была в тапках и халате идет за ним по ночным задворкам. Идут долго и торопливо – на другой конец села, к дому Николая. И только подошли, как вдруг пахнуло ужасом и гарью. Дом вздрогнул, окна вылетели прочь, и пламя, дикое, страшное, адское вырвалось наружу. И вой… Боже, какой вой! Мороз волной по коже, и хочется кричать!

«Пожар!» вскрикнула она тоненько. «Ой, мамочки!»

«Да, пожар» ответил он мертвым голосом. «Ты хотела силу…»

«Там твоя мать!» кричит она в его остановившиеся глаза, глядящие в пожарище, адское пламя отсвечивает на роговице. Слышит крики на улице и треск и рев пламени.

«Да, там моя мать», отвечает он без эмоций.

«Надо спасти!» кричит она ему, тряся за грудки, словно пытаясь разбудить.

«Не спасти». отвечает он. «Ее уже нет».

«Ты не знаешь!»

«Знаю. Так ты хочешь силу?»

«Да!» отвечает она внезапно, перекрикивая рев пламени и собственный ужас. «Да, я хочу!»

«Обратной дороги нет», сказал он тем же мертвым голосом, поворачиваясь и страшным взглядом глядя прямо в глаза. «Точно хочешь?»

«Да!» отвечает она, и ужас поднимается в душе, и мурашки бегут по спине. И сама уже не уверена, и хочет убежать прочь, спрятаться, забраться под кровать. И все же повторяет: «Да, хочу».

Он берет ее руку и ножом глубоко взрезает ей мякоть ладони сбоку.

Она вскрикивает, пытается отдернуться, но он крепко держит, поднимает ее открытую ладонь, протягивает в сторону пожара и начинает говорить какой-то заговор. Кровь стекает на ее локоть, потом в подмышку, ее всю трясет, она начинает кричать: «Нет! Отпусти!» Он отпускает, но в тот же момент словно что-то набрасывается на нее, что-то огненное, страшное, как та медведица, прыгает в ее рану и бежит как огонь по всему телу… Она кричит и падает без сознания.

 

Очнулась дома в постели под одеялом, прямо в халате, трясясь в лихорадке. Рядом тетя Валя.

«Ты нас напугала!» говорит она, трогая ее лоб. «Пропала. Простыла что ли?»

Но она снова уплывает в сон-забытье и уже ничего не слышит… Маленькие цыплята бегают в лукошке и пищат… Кошка выбегает из сарая, в зубах мышь… Садится и начинает ее есть… Мышь еще шевелится…

 

Тетя сидит рядом, кладет мокрое полотенце на лоб, рядом с ней доктор… Снова забытье…

Снова очнулась, утро, светло. Солнце играет на занавесках. Тетя наклоняется к ней, гладит по голове:

«Ну как ты? Получше?»

«Да», пытается сказать она.

«Ну напугала ты нас…»

Она ставит около кровати табуретку, на нее тарелку манной каши с золотым кружком расплавленного масла в середине. Сама садится на стул рядом:

«Оля, ну сколько раз я тебе говорила! Давай переедешь к нам. Дом продадим, хоть какие-то деньги у тебя будут. В город переедешь учиться. Свет клином не сошелся на этом месте».

Она садится в кровати, чувствуя тошноту и слабость, и видит как вокруг головы и плеч тети разливается нежное зеленовато-голубое свечение. Тетя кладет ей на колени доску для раскатки теста и ставит на нее тарелку, дает ей ложку: «Покушай. А то вон исхудала как! Сейчас чай принесу».

Она берет ложку и видит свою ладонь с подживающей раной…


Вернуться в оглавление

yeshe: (Default)

Глава 83. Водка

Двейн Рейни. 11 октября

– Пр-р-роходи! – Рейни открыл дверь и пошел в прихожую чуть вальяжной походкой.

– О! О! – сказала Дубчек озабоченно и встревоженно, – Что стряслось?

– Хор-роший вопрос! – тон его был беззаботен, и шел он ровно, но несколько напряженно.

– Рейни, мы работаем! – тихо сказала Дубчек, – Ра-бо-та-ем! Это что такое?!

– Ничего! Просто натюрморт, – ответил он разводя руки в стороны.

В просторной прихожей на журнальном столике на кружевной салфетке стояла запотевшая бутылка «Grey Goose Vodka», на другой салфетке хрустальная вазочка со льдом и алыми вишнями, на третьей одинокий стакан. Рейни сел на диван и приложил палец к губам. Было ощущение, что он уже принял.

Дубчек с грохотом бросила сумку об пол, так что весь дом слегка вздрогнул, села в кресло напротив, сверля его глазами поверх бутылки. И тут увидела, что бутылка запечатана.

– Ш-ш-ш! – снова показал Рейни, – Тише!

– Где твоя жена? – спросила Дубчек.

Кричать смысла не было. Что случилось, то случилось, теперь придется иметь дело с последствиями, но все проблемы решаемы. И она знала как их решать.

– Утром уехала на какую-то конференцию. На неделю, – он запрокинул голову назад на подушки дивана и раскинул руки, – Скажи мне, какие могут быть конференции у домохозяйки?

– Тебе нельзя пить, и ты это знаешь!

– Знаю, – сказал Рейни, – шеф угостил по дороге. Зашли в бар поужинать и он налил. Себе и мне. Шеф! По одной рюмке. Легальная разрешенная доза даже для вождения. И я дурак выпил. Неловко было отказаться.

– И купил «серого гуся»! – мрачно подытожила Джина.

– Черт! Дубчек, я мечтал о нем целую неделю! – начал Рейни, – Какое неделю?! Месяц! Год! Вот так, на камнях, с вишней. Представлял… – он выпрямился, резко выдохнул, и посмотрел Джине прямо в глаза, – Проблема в том, что я не покупал.

Она помолчала, осмысливая, а натюрморт стоял между ними как мираж и наконец сказала:

– Лора не оставляет тебе спиртное.

– Именно. Потому я и не открыл. Хоть и очень хотел… Ты не представляешь, чего мне это стоит, – он сглотнул.

– Представляю. Говоришь, она уехала утром?

– Да. И как всегда забыла включить сигнализацию. Я уже звонил, спрашивал.

– Друзья?

– Кто?

– Следы взлома?

– Не нашел.

– Ключ?

– Я не оставлял никому. Она говорит тоже.

– Жучки?

– Возможно. Очень возможно. Еще не проверял.

Они смотрели на сверкающую запотевшую бутылку с голубой этикеткой. Прозрачная кристально чистая птица смотрела на них невинным глазом и понятно молчала. Салфетка под бутылкой начала пропитываться стекающей влагой и по количеству влаги было видно, что поставили ее совсем недавно. Кубики льда под вишнями были почти совершенной формы и только-только начинали терять остроту краев. Три салфетки были разных размеров, но лежали под одним и тем же углом. Как на рекламной фотографии.

– Композиция… Детали… – задумчиво сказала Дубчек.

– Ты еще стакан не рассмотрела, – ответил Рейни плоско и без эмоций.

Это был приземистый стакан толстого стекла из наборов, которые продаются на Хэллоуин. С той стороны, где сидела Джина, была видна только белая матовая поверхность и нарисованные стекающие по ней алые капли. Она встала и зашла со стороны Рейни. На его стороне бокала было изображено привидение вроде Каспера и подпись: «Бу-у-у!»

– Привидение… – тихо сказала Джина и глаза ее заблестели, – Призрак… Он в курсе расследования… Он даже знает свое кодовое имя…

– И знает, кто ведет его дело, – тихо подхватил Рейни, – знает адрес и слабые стороны. И у него есть ключ!

– А что если взрывчатые вещества?! – спросила Джина напряженно оглядываясь.

– Не думаю, – ответил он, – По крайней мере не сейчас. Это скорее визит вежливости. Желание покрасоваться, а не уничтожить. Похвастаться своей силой и властью. Возможно понаблюдать, заставить нервничать. Игра. Пока игра. Убийство на потом. Как…

Он хотел сказать про случай с отверткой, но промолчал.

– Может быть, – согласилась она, явно думая о том же, – Очень в духе нарциссиста… Однако на самом деле не известно! – она вдруг на самом деле занервничала, – Черт возьми! Пошли отсюда! Давай вызывать команду. Хотя, при его таком внимании к деталям, мы не много найдем…

– Зато можем искать в департаменте, кто является источником утечки информации.

– Да, это очень… логично, – мрачно вздохнула Джина.

– И похоже мы давно на осадном положении. Может и тот сыщик работал на него…

– А может и не он один…



Вернуться в оглавление

Profile

yeshe: (Default)
yeshe

July 2017

S M T W T F S
      1
23 45678
91011121314 15
16171819202122
23242526272829
30 31     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 08:10 am
Powered by Dreamwidth Studios