yeshe: (Default)
[personal profile] yeshe

 Глава 97. Воспоминания

Ольга Коваленко. Много лет назад

– Сила это как парус, – сказал Тихон, глядя вдаль, туда где красное солнце плавно садилось за город, – Ты его ставишь, и ветер гонит твою лодку к цели.

– А что тогда ветер? – спросила Ольга, следя за полетом птиц.

– Ветер это просто жизнь. Она течет себе как воздух. Или как эта река. И все по этой реке плывут как могут. Кто гребет руками, кто веслами. А у тебя есть парус…

– А какая цель?

Вечер был тихий и тревожный. Они сидели на берегу реки, и волны тихо набегали на песок. Перистые облака окрашивались в пурпур и кровь. На другом берегу реки был город, а над городом поднимались дымы от заводских труб и летали стаи голубей.

– Какая цель? – повторил он задумчиво, – Вот это-то как раз и самое трудное. Все остальное легко, просто держи мысль чистой, хоти, думай о цели, и она сама к тебе придет. Вопрос только, какая цель.

– Ты говорил, что университет, там, деньги, квартира… Это?

– Да… И это тоже… Только…

– Что?

– Только я хотел это сделать для тебя, чтобы ты обустроилась. Нам для других работать надо.

– А что ж для себя-то?

– А для себя нельзя.

– Почему? – испугалась она.

– Потому что опасно это. Для души.

– Что ж опасного-то? Если просто захотеть квартиру или поступить в институт?

– Каждый раз когда для себя что-то просишь, то ты в долг берешь. Каждый раз, когда для другого делаешь, ты его отдаешь.

– Ну значит можно и так, и так? – спросила Ольга, – Да и какие у меня долги? Что я кому должна?

– Мы все что-то должны.

– Нет, неправда! – воскликнула Ольга, – не должна я никому и ничего! И брат твой злыдень уж точно не для других старался.

– Николай за свое поплатится. А нам о чужих долгах лучше не беспокоиться. Нам лучше своих не делать.

– Ну а что страшного, если я захочу… замуж? – спросила Ольга настойчиво.

– Может и ничего. Для начала. Страшно только то, что появится привычка. Ты захотела и получила. А это нам нельзя. Трудно остановиться. И покатится с горы твоя колесница, и потянет тебя прямо в пропасть…

– А… – сказала она, – Понятно. А я боялась, что как шагреневая кожа.

– Что?

– Книжка такая. Там человек нашел такой кусок кожи. Заколдованный. И что ни пожелал, то исполнялось. Но только кусок тот становился меньше и меньше, от каждого исполнения желания. А как исчезнет кусок это смерть. История такая.

– Надо же… – ответил Тихон удивленно.

– А что, у нас тоже… смерть?

– Нет. Хуже. Гибель души. Мне отец сказал. Держи говорит душу чистой, а колесницу легкой.

– А деньги? Ты деньги берешь за работу?

– Иногда беру.

– А как же служение? – усмехнулась она.

– Надо же на что-то жить. И потом, когда люди деньги платят, они уважают, что ты делаешь. Ценят, берегут. А если за так досталось, то вроде как и выбросить не жалко.

– То есть можно?

– Можно. Только не очень много. Смотри кто сколько может дать, и не бери лишнего. И не хоти ничего для себя. Наш дар это служение.

– А как же Николай?

– Его судьба мимо него не пройдет…

 

Легко сказать для себя не делать! А ты попробуй не хотеть! Захотела в Москву. Но попросила Тихона, и он сделал. Все сделал, даже отвез ее. Подала документы прямо в медицинский – и приняли! И экзамены входные как орешек, и весь их хваленый конкурс как не для нее! И общежитие, хорошее такое, и словно жизнь заново! Только вот той любви, того трепета уже не будет никогда. И отца с матерью больше не обнимешь. И порой такая тоска… Все думается – как там этому вурдалаку в своей Америке?… Пусть ему кость боком в горле! И сама невольно присматривается к людям на улице, вслушиваешься в иностранную речь… Записалась на курсы, зубрит язык, словно на самом деле собралась. И думается – а почему нет?

 

Тихон приезжал пару раз навещал, спрашивал, что надо. Ничего не надо. Впрочем нет, в Америку надо. Говорит ему: «Давай ты для меня пожелаешь, а я для тебя!». Тот качает головой печально; понимает зачем…

 

Дональд – большой, высокий, статный. Бизнесмен. Не очень богатый, но все же… Встретились случайно на набережной, разговорились. Глаз с нее не сводит… Так все просто. Встреча за встречей… Свадьба… Прощай Москва! Здравствуй Нью-Йорк… Тихона нет, что с ним случилось, не известно. Зовет его мысленно, но зов уходит в никуда. Два года пролетели как пустой сон. И вроде неплохо живется, но уже хочется свободы. Да и Дональд этот спрашивает, не завести ли им ребенка, а она молчит… Загадала развод. И чтобы ей денег осталось побольше… И надо же! Его журналисты застукали с любовницей. Шумиха в прессе; ей нашли хорошего адвоката, развели чисто, богато, красиво…

 

Чужая страна, чужие люди, чужое все. Иногда такая тоска наворачивается, что все бы бросила и улетела обратно. Деньги, свобода – все есть, но ничего не надо. Несколько ночей плакала, вспоминая детство, отца с матерью, Максимку… Все казалось, что счастье – обычное тихое счастье – так было возможно, что ничего больше не нужно, ни ведьминой силы, ни заграницы, ни богатства. К черту и Николая, пусть он провалится! Уехать бы домой. Но дома нет, и Максимка… Где-то он сейчас? Что-то делает? Может семья? Может сына ведет в школу?.. И вдруг увидела его – в бараке, пьяного с приятелями за водкой и картами, рядом женщина пьяная лежит на кровати. Они ржут как лошади, а зубы у него золотые, страшные… И не Максимка, тот, с печальными глазами, а урод какой-то, хуже зверя. Страшно смертным страхом. Ужас… Ночь не могла заснуть после того видения. Проклятый дар; лучше бы не видеть – тогда бы хоть надежда была…

 

Темный длинный коридор. Грязный и дурно пахнущий. Ей идти через весь проход до лестницы, потом на пятый этаж. Лифт опять не работает. Ветер свистит в разбитое окно. Ругань за одной из дверей на первом этаже. Где-нибудь всегда ругаются. Но сегодня еще визжит ребенок. Грубый мужской пьяный голос кричит по-русски: «Я тебе говорил, никаких щенков тут не разводить! Говорил!» Женщина в отчаянии кричит: «Не может она сегодня с ней сидеть! Завтра отвезу обратно! Только на денек ведь взяла!» В ответ грязная ругань. Дверь распахивается, и оттуда выходит мужчина в наколках и пьяный. В одной руке подмышкой держит девочку лет трех, которая визжит. За ним на коленях ползет женщина. Она кричит умоляя отдать девочку. Мужчина ее не слушает, продолжает идти по коридору, ругается матом. «Отдай!» уже воем кричит женщина, вскакивает на ноги и бросается с кулаками на мужчину. Тот отшвыривает ее страшным ударом кулака: и продолжает свой путь. Девочка визжит, бьется. Мать снова поднимается, снова бежит вдогонку. Визжит: «Не тронь! Она же дитя! Не тронь! Возьми меня! Сколько хочешь, как хочешь!» Голос ее срывается, но мужчина оборачивается и отбрасывает ее еще более страшным ударом, потом пинком: «Кого хочу, того и возьму!» Женщина еле кричит, брызгая кровью из разбитых губ: «Вызову полицию!» Мужчина останавливается, достает пистолет и делает шаг к ней: «Шо?! Шо ты сказала?!» и стреляет ей прямо в голову. Она падает. Он стреляет еще. И еще. Грязно ругается. Поворачивается, смотрит злобно, видит ее и пугается: «Ты хто?» Поднимает пистолет на нее: «Шо пялисся?» Девочка продолжает кричать. Взрыв ненависти. Что-то страшное поднимается внутри. Встает дыбом. Она… Нет… уже не она, а медведица… Поднимается до потолка. Страшная медведица-мать, защищающая медвежонка. Пистолет еще поднимается в ее сторону, но не успевает. Она лапой отрывает ему руку и ударом челюстей разгрызает ему голову. Голова лопается как сырое яйцо. Все происходит молниеносно… Она останавливается, сама еще не веря тому, что случилось, ощущая страшную тошноту, головокружение и вкус сырого яйца и крови на зубах. Реальность возвращается, словно собираясь из кусочков. В этой реальности мужчина еще стоит держа в руке пистолет, и рука на месте, но выстрела сделать уже не может, Голова его цела, только все тело его начинает дрожать крупной дрожью, и внезапно пот выступает на лице. И смертный ужас появляется в глазах. Она выхватывает девочку из-под его руки, и тот падает на грязный пол с перекошенным лицом, издавая что-то вроде хрипа или воя: «Ва… ва… ви…» «Бог поможет», отвечает она, уходя наверх. «Шко…» хрипит он, беспомощно шлепая ладонью по грязному полу, вторая рука лежит недвижная, парализованная, пистолет валяется рядом. «Полиция вызовет твою скорую», говорит она и уходит, слушая вой приближающихся сирен и пытаясь сладить с рвотным приступом. На следующий день она увидит в новостях, что сутенер убил проститутку и упал разбитый инсультом; скончался в госпитале. Но про ребенка никто ничего не скажет, словно его не существовало. Никто ничего про пару не знал, они въехали в квартиру только два дня назад. Свидетелей происшествия тоже не найдут. Да и зачем искать, когда все и так ясно как день. К ней на пятый этаж с вопросами никто и не придет. И прощай Нью-Йорк – она съедет из этой квартиры через неделю, молодая мама с малышкой, девочкой, Зоей, Заей, Заинькой…

 

Другой штат, совсем другая жизнь. Больше похожа на их деревню. Хорошо, что подальше от большого города. Она начинает водить машину, ей очень нравится. Страшно и хорошо! Днем университет, по-прежнему медицинский, только уже в Америке. Вечером – сервис, приборка. Не то чтобы особо нужны были деньги, а скорее опыт, общение, и еще увидеть, как они, американцы, живут. Сама спрашивала себя, зачем, и сама себе отвечала – хочется. Интересно. Может хотела найти кого получше и побогаче. Нет, наверное, добрее. Работа простая, а по сути – как в музеи ходить. Приезжают в дом, чистят, убирают, готовят. Их несколько женщин разных возрастов и из разных стран. Деньги не тратила, а собирала, часть отсылала дяде с тетей, копила Заиньке на хорошую школу, на университет. Зая моя, загляденье и утешение… Воркует как голубка… Сначала все спрашивала, где мама, а теперь уже называет мамой ее…

 

Дом судьи – богатый, красивый. Старинные картины, золоченые рамы. Все так отделано – залюбуешься. А внутри, в душе дом этот словно гнилой, даже хочется уйти, так там гадко. На третий день уже подумывала, не отказаться ли ей от этой работы. Но как-то приехали на смену, позвонила в ту дверь – и открывает Максимка! Почти точь-в-точь, те же глаза коровьи печальные, те же темные волосы нестриженые. И сердце словно обожгло, словно кто-то услышал ее молитву и дал ей прошлое вернуть, то самое, до того как… Да, ему еле семнадцать, может и меньше, а ей уже больше двадцати, но своего возраста не знаешь, не чувствуешь. Словно прошлое вернулось. И все изменилось… И живет теперь от встречи до встречи – несколько слов скажешь, несколько услышишь, и думаешь об этом всю неделю, словно опять школьница…

 

Ночью словно взрыв внутри – что-то случилось. Или случится вот-вот! Кое-как оделась, выскочила, запрыгнула в машину. Куда ехать? В темноте и не ездила еще никогда. На шестом чувстве доехала. Тот самый дом, где ее Максимка живет. Ноги сами идут, но не в дом, а дальше, в сад, где она чует есть проход между двумя панелями сетчатого забора в кустах. И вот он домик – словно собачья будка! Как можно человека так держать?! Ворвалась туда как призрак, и видит как урод большой и сильный выкручивает ему руки. Окликнула их снаружи, урод испугался, выскочил. «Кто такая?» кричит. «Вызову полицию!» Но кричит шепотом, а сам трясется. Бросился к ней с бейсбольной битой и понятно «споткнулся». Она тогда натешилась с ним играя. Стояла и смотрела, как он корчился в пыли. И Максимка ее стоял и смотрел таким взглядом, что полжизни отдать не жалко. «Что это?» спрашивает. «Как ты делаешь?» Улыбается, отвечает ему «Как Джедай. Кино смотрел? Да пребудет с тобою Сила…» Он восклицает: «Это только в кино!» Она в ответ улыбается загадочно. Он снова восклицает: «А я, я смогу так? Можешь научить? Все отдам!» Она улыбается: «Так нет у тебя ничего!» Он помрачнел: «Рабом твоим буду… Навечно…»

 

– Тихон, – зовет его тихо, настойчиво, – Ты обещал!

Сама стоит на поляне у озера. Стоит и смотрит на луну. И зовет:

– Ты обещал.

– Я помню, – появляется так же из-за спины, словно и не в другой стране, и не через пол-света. Прямо как был, в старой одежде и кепке, – Я помню. Оставила бы ты это… Беда будет…

– Ты обещал, – повторяет как заведенная, – Теперь она его не защищает.

– Он силен. Он сильнее тебя… – голос слабый, больной.

– А если вдвоем? Мы вдвоем-то сильнее… – настаивает она.

– Страшного хочешь. Не знаешь, чего хочешь…

– Знаю. Ты обещал…

– Обещал сделаю. Помогу. Только жалеть будешь до конца своей жизни.

– Не буду.

Молчит, не отвечает. Знает, что прав… И я теперь знаю, что он был прав. Почему не остановил? Почему не набил по щекам девчонке глупой, непослушной, страшной и злой?!

Ах, Тихон, почему я тебя не послушала?!




Вернуться в оглавление



Profile

yeshe: (Default)
yeshe

July 2017

S M T W T F S
      1
23 45678
91011121314 15
16171819202122
23242526272829
30 31     

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 23rd, 2017 01:37 pm
Powered by Dreamwidth Studios