yeshe: (Default)
[personal profile] yeshe

Глава 87. Эмили

Двейн Рейни. 16 октября

– Ты знаешь, Рейни, ты мне надоел! Ты мне очень мешаешь!

Голос раздался прямо над ухом. Голос раздраженный и противный. Мужской голос слегка в нос. Двейн сразу еще не открывая глаз отметил высокой степени нарциссизм. Но когда открыл глаза, то это не помогло. Вокруг была тьма. Он попытался понять, где он, и что он делает. Он не понял. Он где-то сидел, и на ощупь это было его кресло на работе. Перед ним прощупывался его стол. Но тьма вокруг была абсолютной.

– И даже не пытайся! – сказал голос снова, – ты все равно не поймешь. Но мне нужно тебе сказать пару слов. Ты меня слышишь?

Возражать или сопротивляться не имело смысла, потому Рейни сказал одними губами: «да». И подумал, что наверное это сон.

– Да хоть бы и сон! – ответил голос, – Хоть даже и бред! Какая разница!? Главное, чтобы ты получил это сообщение. А сообщение такое: Ты! Мне! Надоел!

Каждое из слов было сказано очень раздельно и с нарастающим раздражением.

– Окей, я тебе надоел, – ответил Рейни уже мысленно, стараясь звучать спокойно и размеренно, как разговаривают с идиотами, общения с которыми нельзя избежать, – Я понял.

– Нет, ты не понял, – ответил голос, – Но сейчас поймешь. Скоро. Я вот подумал, – наигранные интонации становились еще более неестественными, – что тебе нужен урок! Давай посмотрим, кто там у тебя… А! Дочь, милая капризная Ума, к которой сейчас клеится мальчик с гадким венерическим заболеванием…

Рейни почувствовал жжение в солнечном сплетении. И он по-прежнему ничего не видел. А голос явно улыбнулся и продолжил:

– Ну ладно, это не интересно. Кто еще? Ашок? Да, покуривает травку, мечтает уехать в Колорадо, где это легально… Но в Калифорнии… скоро будет легально, но пока еще нет, потому он может легко попасться… И, да, сегодня к его соседу придут с обыском, а заметут и его тоже. Ну кто еще? Ах! Лора! Влюблена по уши… Но не в тебя… Я тебе как-нибудь расскажу… Но она ведь не такая женщина… Или такая?

Голос казалось приблизился, и Двейн даже слышал дыхание.

– А! Придумал! У нас еще есть папа!

Рейни молчал, вцепившись в обивку кресла, а голос продолжал:

– Который далеко не молод, и пора ему наверное уже отдавать концы…

Двейн не выдержал:

– Если я тебе так мешаю, то почему тогда не расправиться со мной? Если ты такой всемогущий, то для тебя это не составит труда!

– Конечно не составит! – ответил голос, – Надо подумать. Может и правда?

Голос издал несколько кокетливых звуков и добавил с неестественной жеманностью:

– Но я на самом деле милосерден!... Что же делать? О! Я придумал! Ты ее все равно никогда не любил!

Рядом раздался хлопок в ладоши; Рейни вздрогнул и начал видеть. Внезапно, словно в его мозгу включили свет.

Он действительно сидел в своем кубике на своем кресле.

Он выскочил в коридор и огляделся, но вокруг было пусто. Рабочее время уже кончилось, сотрудников не было. А он видимо задремал, хотя раньше за ним такого не замечалось.

Он стоял в оцепенении, пытаясь понять значение этого сна и справиться с приступом острого беспокойства, потом подумал: «К черту! Что я теряю?», еще раз воровато огляделся, взял сотовый и набрал телефон дочери.

– Ну что? – спросила она чуть капризно, увидев от кого звонок.

– Он болен. У него венерическое заболевание, – тихо сказал Рейни безо всякого вступления, – И не спрашивай, откуда я знаю.

– Что? – дочь явно была выбита из колеи, – откуда ты знаешь?

Он отключился. Набрал телефон сына.

– Ашок, сейчас к твоему соседу придут с обыском. Заодно перероют и твою комнату. И лучше отправь все в унитаз, выносить из дома опасно.

– Что? – перепугался сын.

– Срочно, – сказал Рейни и тоже отключился.

Он стоял и его трясло от ожидания чего-то. Он стоял и смотрел на телефон в своей руке. Но когда этот телефон зазвонил, он все равно вздрогнул.

– Папа?! – воскликнул он, услышав странные звуки по телефону, похожие то ли на бульканье, то ли на всхлипывание, – Я выезжаю!

 

– Папа, – сказал он обнимая ссутулившегося старика и испытывая острое чувство боли, – Что случилось?

Он никогда не видел отца таким. Словно внутри него всегда был титановый стержень, который вдруг внезапно вынули. Отец не сумел произнести внятно ни одного слова, только жалко всхлипывал.

– Что случилось? – спросил Двейн у Рейвен, своей сестры, которая тоже вышла к нему из палаты.

– Мама, – ответила та, – упала с лестницы. С тех пор не приходила в себя. Врачи говорят…

Она тоже всхлипнула и закрыла рот рукой.

 

Эмили появилась в его жизни еще до смерти матери. Она приходила помогать по хозяйству, и мать сгорая от болезни вместо того, чтобы ревновать, наоборот казалось вовлекала ее все больше и больше, просила сходить за покупками, помочь со стиркой. Двейн уверял, что он и сам может это делать, но мать продолжала настаивать. Она казалось не замечает влюбленных взглядов Эмили, направленных на отца, и только приветствовала, когда восторженная прихожанка организовывала помощь общины любимому пастору, у которого умирала жена. Почему-то Двейну казалось, что его мать просто даже организует, чтобы отец и Эмили чаще общались, словно она хотела «передать» мужа в хорошие руки.

Все было так предсказуемо; и через год после похорон двадцатипятилетняя красавица с восторгом приняла на себя роль жены сорокалетнего пастора и первой леди церкви. Все впрочем этого ожидали давно, и шушукались о них, и за них молились. И на свадьбу съехались несколько сотен прихожан. Они были очень красивой парой – оба высокие, белокурые, счастливые…

Двейн тяжело тогда переживал ситуацию, чувствовал себя отверженным и преданным и не упускал случая язвить: «Она влюблена не в тебя, а в пасторскую должность. Пациентки влюбляются в психотерапевтов и врачей, прихожанки в пасторов, подчиненные в начальников. Это не настоящая любовь». Отец вздыхал и продолжал верить в свою мечту. Понимал, что сыну тяжело, и ничего не мог с собой поделать. Эмили была красивая, удивительная девушка, собрание всех достоинств и истинной веры. Она даже начала изучать психологию, чтобы стать социальным работником и консультировать нуждающихся в их церкви. Но этим планам не суждено было сбыться, она начала рожать его отцу детей одного за другим: четверых дочерей и двоих сыновей. Все как на подбор выросли высокие, белокурые и такие же красивые. И теперь все сидели тут в палате, печально глядя на женщину на больничной койке в трубках и проводах под мерно пикающим прибором.

Это было странно и иррационально. Отец, окруженный своими родными детьми, искал утешения у него, можно сказать отщепенца и маленького семейного дьявола. Двейн был на шестнадцать лет старше самой старшей сестры Рейвен, и в доме он был чем-то вроде пугала и главного скептика. Для него не было святынь, он подсмеивался над всем. Похоже отец перед визитами Двейна на семейные праздники предупреждал жену и детей воспитывать в себе терпимость и добросердечие к тем, «кто не мыслят так, как мы». И братья и сестры всегда смотрели на него с ощущениями смешанных ужаса и восторга, словно ожидая молнии с небес на его грешную голову. Впрочем, наверное так смотрели и на самого сатану его братья в книге Иова: «И был день, когда пришли сыны Божии предстать перед Господа; между ними пришел и сатана»…

Но сейчас он просто был старшим сыном; и на его руках рыдал отец, который терял любовь своей жизни. Двейн вспоминал свою мать, о которой отец так не плакал, но в сердце его уже не было той боли и обиды, это уже давно прошло. Зато пришло понимание, что ведь он на самом деле любил ее, эту женщину. И был с ней счастлив много лет… И может быть она тоже любила его, а не его пасторский сан? И кто он такой, чтобы судить, что правильно, и что неправильно?

– Это моя вина! – всхлипывал отец, – Надо было давно переехать в дом без лестниц! А я все еще не мог… Столько воспоминаний… Мы искали новый дом и мне ничего не нравилось! Боже, за что?! Почему? За что Ты наказал ее?! Почему не меня?! Она была такой…

– Может все еще будет хорошо! – сказал Двейн с энтузиазмом, которого не испытывал, – может быть она выздоровеет! Ты главное верь, ты же меня всегда учил.

– Да… Да… Я верю… – отвечал отец тоном, в котором этой веры не слышалось…

 

Рейни позвонил в контору и взял несколько дней отгулов по семейным обстоятельствам. Позвонил Лоре, она тоже немедленно выехала, и вскоре стала частью той команды, которая тихо кружила вокруг: сидящие в молитве у постели больной, организующие визиты, обеды и все такое. Здесь она была в родной среде; она давно тосковала по «своей» церкви; много лет упрекала, что они переехали.

Через три дня врачи начали их готовить к очень плохому известию, и еще через три дня отец выписал Эмили из госпиталя домой. Она была на аппарате искусственного дыхания, но уже никто не верил, что она придет в себя.

Ждать больше было нечего, но Двейн все еще не мог уехать и оставить отца. Они собирались у кровати больной, они молились взявшись за руки за семейным столом. И все уже знали, что все закончилось, но изображали, что верят в чудо, хотя на самом деле никто уже не верил.

И судя по всему отец сдался. Он внезапно превратился в дряхлого старика, и это было такое невыносимое зрелище, что Двейн понял, что не может это так оставить. И не знал, что же он мог сделать.

Ночью он лежал в своей старой комнате, которая уже сильно изменилась с тех пор, но отсветы и тени на стене были такие знакомые, что было ощущение, что вернулось детство. Вспомнил свои собственные слова к Немзис: «Это не та помощь! И не та мотивация! Это поддержка в суеверии!» И капитулировал. Он понял, что разговаривает с нею: «Да, да, ты меня поймала… Но если он не может ходить без костылей, то будет немилосердно оставить его без них… Пусть костыли, но если без них хуже… Не будешь же перевоспитывать человека в таком возрасте…»

Он оборвал этот диалог. Он понял, что просто хочет увидеть отца таким, каким его видел всегда – сильным и уверенным. И путь к этому был только один.

Он встал, оделся и вышел в комнату Эмили. Отец по-прежнему сидел согнувшись около ее постели, почти не реагируя на окружающее. По-прежнему тикали приборы, ритмично шипел аппарат искусственного дыхания. Рядом сидела Рейвен; она уговаривала отца идти спать, и каждый вечер это была выматывающая процедура. Двейн попросил:

– Оставь нас. Я уложу его.

Она кивнула, погладила его по плечу, приласкала и поцеловала отца и ушла.

 

– Папа, – сказал Двейн, несколько презирая себя за свою капитуляцию, – Нам надо поговорить.

Тот покивал головой отрешенно, но не поднял головы и не повернулся. Может почти и не слышал. Двейн сел рядом на кресло, еще хранившее тепло Рейвен и взял ладонь отца в свои.

– Папа, ты говорил, что это твоя вина… Ты знаешь, я боюсь, что это моя вина.

– Что? – еле слышно спросил тот, – Нет…

– Да. Послушай меня пожалуйста. Я никому не могу сказать об этом, только тебе. Мне нужен совет, я не знаю, что делать…

Это были настольно необычные слова из его уст, что отец повернулся к нему. И в глазах его начал появляться вопрос. По крайней мере не отрешенность смерти. И это было уже что-то.

– Расскажи мне, как это произошло. С Эмили. Ты точно знаешь, что это… несчастный случай? Кто-то был рядом? Кто-то видел?

– Да… Я и Рейвен. Мы были около двери, а она спускалась по лестнице… Разговаривала с нами… И вдруг споткнулась… Мы не успели подбежать…

– Никто не толкал?

– Нет, – прошептал старик, – Почему ты спрашиваешь?

Двейн сделал глубокий вдох и долго молчал.

– Что? – опять спросил отец, – Почему ты спрашиваешь?

Двейн покачал головой и наконец решился:

– Ты веришь в дьявола? Или дьявольские силы?

Это был еще более необычный вопрос для Двейна, и отец явно не знал, что отвечать. По крайней мере ему. Потому он молчал и Двейн продолжил:

– Я расследую странное дело, где… которое… в котором есть совершенно необъяснимые вещи и силы. И много людей уже погибло… Мне угрожают… Моим детям, моей семье… тебе угрожают... Я очень боюсь за всех. За Уму, Ашока, за тебя… Но я не могу поймать его, этого преступника. Доказательства исчезают, люди погибают. Иногда от естественных причин или от несчастных случаев... По крайней мере так кажется. Я не знаю, что делать, и мне страшно. Он сказал, что что-то случится с Эмили, но я не мог его остановить!

– Кто?! Кто сказал? – прохрипел отец.

– Кто-то… Не знаю… В этом и проблема, – Двейн нервничал, не зная как сказать, – Кто-то… У тебя бывали… видения? Откровения? Что-то непонятное, необъяснимое?

– Да… – тихо промолвил отец.

Двейн удивился и замолчал. И даже не знал, как продолжить. Они долго сидели и слушали тиканье и ритмичное шипение приборов.

– Угрожали? – наконец тихо сказал отец, – Детям?

– Да. Лоре, детям… И тебе, твоей семье… Чтобы остановить расследование…

– Когда? – прошептал отец.

– Незадолго до твоего звонка. Это был словно сон… или галлюцинация. Я вышел на след, и может быть все ближе, но это стало опасно. У нас в отделе сотрудник погиб. Другой тяжело ранен. Вроде случайность. Свидетели погибают. Тоже будто случайность. Но как-то все… неслучайно. А доказать нельзя. И теперь я боюсь идти дальше… Может быть если бы я отступил, она была бы… Ничего бы не случилось…

Отец долго молчал, но молчание это изменилось. Что-то рождалось внутри этого молчания. наконец отец вздохнул и тихо спросил:

– Можешь рассказать?

– Да, – ответил Двейн с облегчением.

И начал. Он внезапно обнаружил, что наконец-то может рассказать обо всей этой чертовщине искренне, не опасаясь, что тебя посчитают умалишенным или экзальтированным. И можно говорить обо всем, даже самом странном.

Он рассказывал полночи, и давно не испытывал такого облегчения от рассказа. Даже про странные сны с Немзис и про таинственных стариков. Это все больше становилось странно для него самого, но отец был благодарным и внимательным слушателем, он словно начал просыпаться от тяжелого сна, и слушал, даже задавал вопросы.

– То есть словно у человека просыпается дар получать удачу? – тихо спрашивал он, – как странно… я где-то читал…

– Вы все еще не спите? – спросила Рейвен, заглядывая в комнату, – Идите, я подежурю.

– Да… Да… – внезапно начал подниматься отец, – Да, тебе надо спать, сынок, иди. Я тоже пойду…

Двейн отвел его в его спальную и довел до кровати.

– Да, иди отдохни. И, сынок… Спасибо, что ты мне рассказал…

– Да. Ты прости меня… Я боюсь, что это моя вина…

– Нет, не вини себя. Но иди. Мне надо… Побыть одному… Помолиться…

Двейн ушел к себе, и закрывая дверь слышал тихий шепот отца...

 

Через два дня в воскресенье отец попросил отвезти его на службу в церковь. Он уже давно не проводил службу; в их теперь уже большой и полнокровной церкви было целых три пастора, но в то утро они приехали всей своей большой и осиротевшей семьей. И когда старый пастор Рейни попросил дать ему слово, то кто мог ему в этом отказать?

Он был еще в слегка отрешенном состоянии, но Двейн отметил, что отец уже не сгибается в бессилии и отчаянии. Он шел к кафедре прямо и спокойно, тяжело опираясь на трость, и зал затаил дыхание в ожидании и готовности выслушать любой стон его горя и встретить его любовью и пониманием…

Старик долго молчал. Несколько раз он вздохнул, словно пытаясь начать, но лишь с третьего раза ему удалось.

– Дорогие мои… Вы все моя семья, вы все… знаете… что… случилось…

Зал молчал так, что слышно было жужжание самолета в пасмурном небе.

– Да, нам нужны ваши молитвы. Эмили и всем нам. Нам нужны ваша любовь и поддержка, и я вам очень благодарен за все... Но не об этом я хочу сегодня сказать.

Он опять вздохнул и решился. Голос его зазвучал громче.

– Я хотел спросить… Вы задумывались, – спросил он наконец, – что такое вера? И что такое счастье? Многие годы я думал, что Бог дарует счастье тем, кто верит. И моя жизнь словно была тому доказательством. Потому что многие годы так и было. Самое большое чудо, о котором только я только мог мечтать: любовь, семья, дети, церковь, вера, все было единым целым. И когда такое посчастливится в судьбе, то возникает мысль, надежда, мечта… назовите это как хотите… что так и будет всегда. До самого конца. Было ли у вас такое?

Зал пошевельнулся и шепотом выдохнул согласие.

– Но не торговля ли это? – спросил пастор тихо указывая ввысь, – Я Ему преданность, а Он мне счастье! И вера тихо исчезает, а на ее место незаметно приходит… Жажда! Страсть! Пусть не к деньгам, но к… благополучию! К безоблачному небу… Продлить этот сладкий сон до конца! А когда вдруг приходит несчастье, – продолжил пастор, возвышая голос, – не начинаем ли мы кричать «За что?! Боже! Я же верил Тебе, я думал, что если я с Тобой, то и Ты со мной!» И думаешь, что раз пришло несчастье, то значит Он меня оставил…

Он надолго замолчал, и зал дышал этим молчанием как один организм. А пастор вдруг обратился вверх, и теперь разговаривал уже с другой аудиторией:

– Я забыл только одно… И в счастье это так легко забыть! Что Ты был в том Гефсиманском саду, и думал, что Твой Отец, Твой Учитель, Твой Бог тебя покинул. Ты лишался всего: друзей, учеников, надежд… самой жизни… Ты тоже плакал… Но нашел силы сказать, что да свершится воля Твоя, а не моя…

Когда влюбленные соединяются у алтаря, не произносят ли они слова клятвы, что будут вместе в счастье и несчастье, в болезни и бедности… Но на самом деле они хотят только счастья забыв об остальном… Я планировал, – усмехнулся он, – я воображал свои похороны! Я воображал, как любовь моей жизни провожает меня… Но думал ли я о том, что она будет страдать? Вот так страдать, как я страдаю сейчас? Я хотел ей более трудной работы! Я хотел купаться в счастье до конца и оставить ей горе… Я роптал на Твое решение. Но Тебе виднее… И я принимаю…

Пастор снова обратил взор ввысь и надолго замер и наконец тихо добавил:

– Если кому-то суждено испытывать боль, то пусть это буду я, а не любовь моей жизни…

– И как много раз я роптал на Тебя! За все, что идет не по-моему, я роптал! Я выговаривал Тебе! – усмехнулся он снова, – Но как часто я вижу, порой годы спустя, что Твое решение мудрее! Бесконечно мудрее! И не моим ограниченным умом понять эту мудрость! Я роптал на то, что моя первая жена, милая Деви, о спасении души которой я так мечтал, не приняла Тебя, что мой старший сын тоже отверг мою веру и мой путь… Но теперь я вижу, что у Тебя для всех есть Свой План, который мне недоступен. И он, мой сын, сейчас ведет битву, которую Ты поручил ему, а не мне.

И еще я забыл! За все эти годы счастья я забыл, что мы находимся в битве! В битве добра и зла! Которая не прекращается ни на минуту! А я, как последний трус, просил счастья и довольства, когда другие сражаются! Я забыл даже думать, что наше счастье это только короткий отдых на привале! И Ты даровал мне не минуты, а жизнь, целую жизнь наполненную радостью! Но вот пришло пробуждение, и теперь я вижу больше, я вижу, что Ты ведешь войну, которую мне не дано понять… Что мир гораздо сложнее, чем я видел до сих пор… Что я по-прежнему не понимаю величия Твоих планов…

И когда это величие наконец проникло в мою душу, я затихаю в робком молчании, в восхищении перед неведомым и необъятным… Только хочу смиренно сказать: мы все Твои воины, и мы все готовы отдать все и саму жизнь в этой битве…

– Мой Боже, – он склонил голову в молитве, – спасибо Тебе за счастье, которое Ты даровал мне в этой жизни. Я знаю, что если Ты забираешь Эмили, значит на то у Тебя есть причины, и не мне судить. И знаю, что она сейчас с Тобой, в Твоем сердце, как и в моем, и я спокоен. Я принимаю тот путь, которым Ты ведешь меня. Я смиренно склоняю голову перед величием Твоей тайны…

Молитва продолжалась, но Двейн не столько слушал ее, сколько смотрел на зал, на людей, которых он когда-то отверг, и думал о своем. Может быть немного жалел, что он не способен слиться с ними вот так в едином порыве и едином чувстве. «Святая корова», мысленно говорил он Немзис, «я даже сижу в церкви…» «Хорошо», ответила она. «Что хорошего?» спросил он, но она только улыбалась.

 

– Отправляйся, – сказал ему отец, когда они вернулись домой, – Отправляйся на свою работу, нечего тратить тут время. Отправляйся, и делай то, что должен. Не бойся и не отступай. Мы будем за тебя молиться.

И Двейн уехал. И почему-то верил, с отцом что теперь все будет в порядке. Пусть не хорошо, ведь хорошо уже не будет, но по крайней мере он видел прежнюю титановую ось внутри старого тела, и от этого было спокойнее.



Вернуться в оглавление



Profile

yeshe: (Default)
yeshe

July 2017

S M T W T F S
      1
23 45678
91011121314 15
16171819202122
23242526272829
30 31     

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 23rd, 2017 07:13 pm
Powered by Dreamwidth Studios