May. 9th, 2016

yeshe: (Default)

Глава 99. Эрик

Маркус Левин. 8 ноября

– Это все из-за тебя! – голос Габриеля был тихим и убитым, – Это все из-за тебя!

Он повторял это как мантру чуть раскачиваясь в кресле около кровати Маркуса.

– Они говорят, что этот урод охотился на тебя! Из-за тебя он полез в мою семью, он ее развалил! Он убил мою жену… Мой сын…. Мой сын…

– Выпей, – мягко сказал Яков, протягивая Габриелю таблетку и стакан.

 Тот сделал попытку отмахнуться. Но его воля была уже не та, и он все же принял лекарство.

– Пошли отсюда, – Яков мягко взял его за плечо и добавил кому-то, – уложите его, ему надо поспать, – И добавил более раздраженным и утомленным тоном, – нечего вам тут делать! Идите все отсюда! Ему нужен абсолютный покой! Я сказал абсолютный! Он все равно не в состоянии…

Какие-то тени качались рядом, пытались уговаривать Якова, но тот стоял как скала.

А Маркус лежал как тень, как туман над озером. Он медленно просачивался через стены и окна и плыл по территории госпиталя, над деревьями, над столиками в парке…

– Это все из-за меня… – думал он.

– У тебя мания величия, – отвечал ему Шмуэль, – Когда ты наконец перестанешь брать на себя чужие грехи?!

– Да, у меня мания величия, – согласился Маркус.

Медленно как туман до него дошел смысл сказанного Габриелем: «Он убил мою жену!»

Жасмин… Жасмин убита… А Эрик? Что с Эриком?

«Эрик!» позвал он, но в ответ был только туман.

Он пытался увидеть Эрика мысленным взором, но не мог.

«Поток… Где его жизнь?» спрашивал Маркус, но ничего не видел.

Почти не видел. Тонкая нить… Еле заметная светящаяся нить, соединяющая небо и землю и почти растворившаяся в тумане…

Сознание плыло как река… А Эрик был как светящийся силуэт на другой стороне этой реки, неощутимый, прозрачный…

Маркус стоял перед койотом и говорил ему: «Эрик… Я хочу, чтобы он жил!»

Но тот сидел понуро и измученно, и не мог подняться…

Маркус хотел представить Эрика живым и здоровым, веселым, полным жизни и не мог. И серая тень койота стояла молча и виновато. Воздух вокруг него вибрировал, индифферентный, невозмутимый, как пар над болотом.

«Эрик, Эрик, Эрик», повторял Маркус мысленно. Но увидеть не мог.

Зато видел его новую ярко-синюю машину, которую Габриель подарил ему на день рождения. У него у самого была похожая в детстве…

– Я ничего не могу… – подумал Маркус обессиленно, – Я никого не спасу... Это не в моих силах… Не надо себя обманывать. Я не волшебник...

И он расслабился и затих. Это было как озеро вечной печали. Словно в его жизни больше никогда не будет радости.

Его мысли плыли как по тому черному тоннелю с мумиями, медленно, безнадежно, в ожидании пропасти…

Только обрывки воспоминаний еще крутились в памяти – просто лоскутки старого мира, как клочки газеты в потоке…

Машина – та самая его машина…

Ханука. Отец, вручающий ему эту машину. Бабушка, накрывающая на стол. Теплый запах халы, смех и беготня. Гости. Шмуэль, уже тогда немолодой, но бодрый и здоровый. Его брат… Вот, где я его видел… Арик, рав Арие. Михаэль, которому исполнилось десять, и ему подарили такую же машину, только красную… Детская считалочка, которую они переделали из вечерней молитвы: «Мимини Михаэль» – говорил он брату, пробегая мимо и слегка его шлепая. Михаэль смеялся и бежал его догонять, хотя и не очень при этом торопился.

«Мимини Михаэль» учила бабушка повторять слова защитной вечерней молитвы. «Справа от меня архангел Михаэль. Умисмоли Гавриэль: слева архангел Гавриэль». Это мое имя… Меня зовут Гавриель…

Габриель появился перед его мысленным взором…

Вот он и Эрик счастливые возвращаются с футбола, горячо обсуждая матч. Эрик идет вприпрыжку, широко размахивая руками…

Вот отец и сын делают семейный барбекю, рассуждая о марках машин…

Вот Эрик с бейсбольной битой и в шлеме, а Габриель гордый стоит на краю поля…

А где Жасмин?

Он вдруг понял, что во всех этих воспоминаниях Жасмин или отсутствует, или маячит где-то на заднем плане. Ведь она тоже была там на поле, но словно почувствовала Маркуса и отпрянула в толпу зрителей.

Жасмин… И он вдруг начал искать ее в толпе.

Она уходила, растворялась… Он пытался ее увидеть, но она ускользала за спины людей и исчезала из вида.

Он поднялся выше, словно вырос или взлетел… И увидел ее убегающей вглубь потока людей, который становился все гуще и гуще. Но это уже была не праздничная толпа болельщиков, это были темные люди без лица, одни силуэты. Они наводняли поле и шли на него.

Сгустилась тьма, словно настали сумерки, и мир потерял краски. Остались только серая и черная. А Жасмин убегала прочь. Маркус видел ее с высоты. Взгляд ее метался по сторонам и она старалась укрыться, стать ниже ростом. Но он уже поймал, и не отставал, он уже устремился за ней серой тенью поверх голов…

Как там дальше в той молитве? «Умилфанай…» впереди меня… кто там был впереди меня? Свет! Уриэль! «Умилфанай Уриэль», думал он.

Поток людей становился все гуще, все темнее и темнее… Света впереди не было, была тьма. Пространство поля словно сворачивалось в очень широкий коридор идущий вниз; поток людей двигался вверх к выходу, а Жасмин бежала в обратную сторону, вглубь, в темноту, проталкиваясь среди теней.

«Уме-ахорай Рафаэль…» Да, точно, «Рафаэль-целитель, защити меня сзади», все метались слова детской молитвы в голове.

И тут он увидел, что Жасмин сжимает в руках сверток. Нет, не просто сверток, это был ребенок! Эрик! Все внутри отозвалось.

– Эрик! – позвал он.

Но Эрик прижимался к матери и чувствовал себя в безопасности. Он был маленький, грудной младенец, он весь доверчиво приник к ней, а она несла его в преисподнюю. И ему было все равно – как и любому младенцу – куда несет его мать, лишь бы она была рядом.

– Жасмин, остановись, там опасно! – воскликнул Маркус.

Жасмин услышала, вернее почувствовала его крик, и стала убегать еще быстрее.

Коридор сузился и превратился в колодец, по стенкам которого вверх ползли скрюченные черные тени, руки-когти впивались в скользкие стены и срывались, соскальзывали вниз, кто-то наступал на чьи-то головы или цеплялся за чужие спины.

Вокруг стояла уже почти кромешная тьма, Маркус видел только жуткие сияющие глаза и зубы существ – уже и не людей вовсе – а чудищ, которые прорывались к выходу. И слабое мерцание женщины, которая убегала вперед. Она бежала так, как бегут по горизонтальной поверхности – по головам и спинам – туда, где сияло черное сияние, страшный черно-багровый свет, из которого не было выхода, а Маркус скользил за ней беспомощный, не в состоянии сократить дистанцию. Коридор поворачивал, разветвлялся, и Жасмин сворачивала то в один рукав, то в другой, все удаляясь. И все коридоры, даже если они уходили в сторону, все равно вели вниз, в это черное голодное пламя.

– Нет, все неправильно! – понял Маркус.

И мысленно представил, что он у Жасмин на пути, и встал раскинув руки. Это произошло внезапно, и он не знал, как это случилось – он просто оказался перед ней в коридоре ощущая спиной черный жуткий огонь, его давление, его засасывающую власть. Как будто страшные лапы протягивались из темноты и старались дотянуться. А Жасмин бежала на него. Увидев вскрикнула и метнулась в сторону, прижимая к себе Эрика. Коридор был внезапно пуст и узок как тоннель.

Она бросилась обратно, но Маркус просто стоял на ее дороге – везде, в каждом тоннеле, куда бы она ни поворачивала.

Жасмин упала на колени и тихо-тихо начала что-то говорить Эрику-младенцу. Она гладила его волосы и щеки и Маркус слышал бессмысленный набор ласковых материнских слов. Она делала вид, что не видит Маркуса, и он даже физически ощущал, как ее сопротивление отталкивает его, как пространство вокруг нее раздвигается, а пол прогибается вниз как чаша… Нет, как воронка, и он видел, как то, что казалось камнями, колышется как желе, медленно уступая саморазрушительному отчаянию женщины.

– Жасмин, – взмолился Маркус, – отпусти его! Он ни в чем не виноват! Не наказывай его!

Жасмин не слышала, вся погруженная в игру матери с младенцем, а Маркус как завороженный смотрел на медленно прогибающийся колеблющийся пол чаши. Он уже чувствовал черное пламя под ней. Коридор словно раскалялся и наливался черно-багровым цветом.

– Жасмин! туда нельзя!

– Он будет со мной! Я защищу его! – бормотала женщина, – Я спрячу его!

Таинство погружения продолжалось с завораживающей магией песочных часов – словно Жасмин сидела на груде песка, уходящего в отверстие. Медленно и неотвратимо.

– Да что это я?! – вдруг почувствовал Маркус.

И сказал твердое: «Нет!»

И снова встал между ней и черным пламенем.

Он не знал, в каком пространстве он находится, где низ и где верх. Все выворачивалось и скользило вокруг, а он просто стоял между ней и той чернотой, которая открывала зев, готовая поглотить их всех.

– Ближе! – приказал он.

И твердо взял ее за плечи.

И как только эта твердость вошла в него, у нее больше не было внутреннего сопротивления. Она безвольно повисла на его руках, и он повел ее от пропасти, от ужасной удушающей голодной черноты.

И услышал свистящий многоголосый вой.

Жасмин задрожала, и он взял у нее Эрика, обнял ее за плечи и прижал к себе их обоих. Вой перешел в оглушающий визг и скрежет, а коридор вдруг заколебался и начал прогибаться под ними, охватывая их со всех сторон. Багровые стены заколебались и стали сворачиваться в сферу. На стене появились три пятна в виде глаз и рта, сложенного в крике «О», которые были еще темнее, чем стены. Бездонная пасть и пустые глаза, полные ненависти. Нет, уже не ненависти, уже чего-то нечеловеческого и страшного, чему нет названия… Они оказались словно внутри хэллоуиновской тыквы, где огонь горит не внутри, а снаружи и идти больше некуда.

Хотелось закрыть глаза, но здесь у него не было глаз. Он видел все вокруг одновременно.

Идти было некуда, их окружило со всех сторон. Но где-то внутри он приказал, потребовал: «Вверх!» И вспомнил, что там было что-то сверху, в той молитве… «Мимини Михаэль», те слова детства так и крутятся у него в уме все это время. «Умисмоли Гавриэль…» Только не испугаться!... Легко сказать… «Умилифнай Уриэль… Умеахорай Рафаэль…» Что еще? Что-то было еще! Сверху!

Маркус наблюдал, как стены этой гигантской тыквы колышутся, как пасть и глаза стали трескаться по краям, терять форму и соединяться между собой трещинами. Пасть стала расти в высоту и превращаться в человеческую фигуру, а то, что было глазами, оказались страшными ладонями-морскими звездами, они шевелились как змеи и нависали все ниже над ними, они делились на две, на три… Маркус увидел, что фигура растет в размере и приближается, что у нее появляется лицо, почему-то в центре живота – лицо Конрада, постепенно всплывая выше к плечам. И на каждой лапе-ладони было то же лицо. Эти лица деформировались во что-то звериное, или давно уже не звериное, а адское. Что-то, чему нет названия в мире людей и зверей. Гидра росла в размере и окружала их со всех сторон.

Но это было странно видеть и чувствовать, словно он мог заслонить Жасмин – тоже со всех сторон. И он стоял между каждой головой гидры и женщиной. Он прижал к себе Эрика, который становился все меньше и меньше и уже был размером с котенка…

– Умилифнай Уриэль… Умеахорай Рафаэль… – повторял Маркус чтобы не испугаться, – Что там было еще? Что-то было еще!

«А женщина?» спросила Кицунэ тогда, «мать… защитница…»

– Шехина! – вдруг пробило Маркуса, – Над головой! «Вэ ал роши Шехинат Эль!»

И увидел, как из всех пастей Конрада вылетела огненная черно-бордовая молния и устремилась прямо в его грудь.

Шехина… В детстве она представлялась ему большой птицей, которая бросается на защиту птенцов.

И что-то накрыло его словно белыми крыльями… и грудь его свело спазмом нежности и любви. Он отвел назад руку, закрывая собой Жасмин, другой прижимая крошечного Эрика к плечу и стараясь загородить его хотя бы подбородком. И как в замедленной съемке увидел, как молния входит в его грудь…

– Все это иллюзия, – приказал он, – Сон. И ты не властен надо мной, ты просто призрак.

И увидел, как эта ветвистая молния вдруг выворачивается наизнанку, отразившись с оглушительным грохотом и треском. Это было словно видеть как будто из груди вырастает молния, ставшая голубой, сверкающей, огромной – и летит прямо в эту многоголовую черноту из ожившей ненависти.

Он не услышал грохота – чувства ему уже отказали.

 

Жасмин шла… или плыла в воздухе… или летела за ним безвольно и бесчувственно как немая тень. А он держал ее за руку и говорил, какой Эрик вырастет большой и умный, какой он будет замечательный челвоек, чудесный доктор, как будет спасать детей, как все в его жизни сложится… как он захочет. И чувствовал как Эрик становится снова младенцем, как он растет – вот ему уже два года, вот три, пять… И почему-то было совсем не трудно нести его одной рукой.

И еще он чувствовал, как Жасмин напротив растворяется в потоке ветра, и вскоре только слабая тень еще колыхалась рядом на кончиках его пальцев. И только когда наконец он ощутил, что тьма ушла и опасность миновала, он ослабил эту внутреннюю хватку.

И почувствовал, что его уже давно трясет от напряжения, и что он вот-вот упадет, и что держится из последних сил.

И она тоже отпустила руку, он ощутил всей душой ее глубокое облегчение.

И она исчезла словно туман, оставив в нем облако теплой печали…

 

* * * *

Он очнулся в своей палате со всей прилагающейся атрибутикой – капельница, телевизор, посетитель. Бабушка сидела около него, но он почти не видел ее лица на фоне окна.

– Ты меня напугал, Маркус, – сказала она укоризненно.

– Я не хотел, – ответил он тихо улыбаясь, и не выдержав спросил, – я умер?

– Не говори глупости! Ты просто нездоров. Все будет хорошо, – сказала она твердым немного обиженным голосом и начала протирать его лоб прохладным полотенцем, – И зачем только ты связываешься с этими ужасными людьми?

– Я больше не буду, – ответил он по-детски и улыбнулся.

И снова отключился. Хотя иногда чувствовал, что вокруг ходят какие-то люди, что-то с ним делают, иногда проходят сквозь бабушку, которая тоже сидит рядом и что-то ему говорит. Он просто лежал во внутренней тишине, и ему было в ней хорошо.

Потом он увидел отца. Тот смотрел на него печальными огромными глазами и гладил его руку. И говорил: «прости меня». Потом Маркус почувствовал настоящее тепло его ладоней, и оказалось, что это не отец, а Михаэль.

– Прости меня, братишка, – сказал тот.

– Мне не за что тебя прощать, – у Маркуса получился только слабый шепот.

– За то, что я не был рядом, когда я был тебе очень нужен. Прости…

И он опять уплыл в забытье.

 

Однажды прилетела сова. Она сидела на спинке его кровати и смотрела на него укоризненно.

Он улыбнулся и спросил:

– А почему не белая?

Она хмыкнула и сказала с насмешкой:

– Если у тебя настроение «Гарри Поттер», то купи себе круглые очки. Шрам у тебя уже есть, в твоей тупой башке.

Однако встрепенулась и стала белой. Он улыбнулся и спросил:

– Как вы там?

– Мы хорошо, – ответила Ольга.

– Успели? – спросил он устало закрывая глаза. Он все равно ее видел.

– Куда?

– Переехать. Вас не нашли?

– Главное, что он не нашел. Он шел за тобой достаточно близко, но все же не смог… Да, мы переехали. И ты не знаешь куда.

– Я и не хочу.

– Ну прямо и не хочешь?! – она улыбнулась.

Потом помолчала еще немного и наконец сказала:

– Если надо будет, то все равно найдешь… И спасибо тебе за все.

– За что? – спросил Маркус.

– За все, что ты сделал, – она надолго замолчала и наконец добавила, – За то что остановил мою колесницу зла. Я толкнула ее в мир, а ты ее принял в себя. И остановил.

– Ты мне помогала, – ответил он.

– Я помогала… Как могла… Но я не смогла тебя найти. Он сильнее... Был сильнее… Прости.

– Не за что.

– Ты мог погибнуть…

– Да, наверное…

Маркус надолго замолчал, а она тоже сидела и слушала бип-бип его мониторов. Наконец заметила:

– Но уже все кончено. К счастью. И не известно, сколько бы зла совершилось, если бы не ты.

– Я не знаю о чем ты… – начал Маркус, но она перебила.

– Знаешь. Все эти смерти, все они произошли потому что… Из-за меня. Я запустила это…

– Ты была ребенком, – ответил он, – раненым ребенком…

– Я знаю, я знаю. Ты любишь всех прощать и всем находить оправдания… Прямо Иисус! И к тому же это не важно, кем я была и почему это сделала. Важно, что все это зло однажды ко мне вернется, я знаю, – голос ее чуть задрожал, – Я готова. Это будет правильно. Но главное, что нового больше не будет… Надеюсь…

 

Когда он снова очнулся, рядом сидел Габриель и смотрел беззвучный телевизор, который показывал новости.

– Сколько времени? – спросил Маркус.

Габриель вздрогнул и повернулся к нему. Потрогал его лоб, проверил мониторы. Когда убедился, что все в порядке, наконец спросил:

– Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит?

– Нет, – ответил Маркус и почувствовал как во всем теле начинает появляться боль, – Сколько времени?

– Лучше спроси, который день, – ответил Габриель.

– Который день? – послушно спросил Маркус, теперь ощущая, как пульсирующая боль в голове разворачивается на полную мощь.

– Пятнадцатое! Ты лежал в отключке неделю! – Голос его был мягкий и тихий.

– Софи… – испугался Маркус.

– В порядке, она здесь в госпитале под присмотром и охраной. Тут Элена и твой брат.

– Спасибо… – сказал Маркус.

– Шмуэль умер, – добавил Габриель тихо, – Похороны уже прошли. И Кицунэ тоже… похоронили. И твоего… сына…

– Рафаэль, – сказал Маркус, – его зовут Рафаэль.

Габриель печально покивал головой и добавил:

– Они не знали, где ты. И когда… Если…

– Если меня найдут…

– Да. Потому похоронили. Яков. Твой брат прилетел. Рива. Джастин. Элена. И этот… старик приходил, раввин, брат Шмуэля. Еще ребята со станции. Еще какая-то молодежь. Все организовали…

– Спасибо.

– Не мне, – сказал Габриель.

Маркус надолго замолчал и вдруг вспомнил:

– А как Эрик?

Габриель ничего не мог с собой поделать и начал расплываться в улыбке, а в глазах заблестели слезы:

– Он очнулся. Он меня узнал…

 

Рейни сидел в госпитале в фойе для посетителей и играл сам с собой в «гамак». Пальцы плавно перехватывали нитку то там, то здесь, подныривали под перекрестья и растяжки, переплетали вновь, и нитяной гамак между его ладонями приобретал новые формы и очертания. Рядом сидела Невилл, не в силах уйти. И не в силах оторвать взгляд от завораживающих движений его пальцев в то время как он старался ее не замечать, все еще смущаясь того, что между ними произошло. Он не знал, как к этому относиться, не решался об этом говорить, и был изрядно вымотан событиями последних дней. Потому просто полностью сконцентрировался на веревочке, растянутой замысловатым узором между его пальцами.

– Вот видишь, – наконец сказал он мельком взглянув на Немзис, – есть повод для радости. Если бы я был врач, то у меня на руках тоже был бы покойник, госпожа богиня возмездия.

– Что? – спросила она не поняв.

– Я говорю, что у всех случаются неудачи. И за все приходится платить, даже за мою небольшую насмешку над вами тогда. Вот теперь сижу как полный идиот… Впрочем, почему «как»?

– Нет, я не о том… я про возмездие.

– Немзис, – ответил он, – Немезида. Богиня Возмездия.

Он смял нитку в шарик и бросил в урну. Ему хотелось выпить. Не просто выпить, а напиться по-черному. Ему хотелось забыть о происшедшем, ему хотелось говорить о какой угодно ерунде, только бы не думать, что еще один раунд проигран, причем так бездарно.

– Разве ты не знаешь? Я думал, что каждый интересуется своим именем, что оно означает.

– Из меня плохая богиня Возмездия, – грустно улыбнулась она, – и к тому же… Меня записали Немзис по ошибке. В роддоме. Мама назвала меня Номза.

Двейн посмотрел на нее удивленно и промолчал. Но она прочитала вопрос в его взгляде.

– Номза это «милосердная» на языке ндебеле – она вздохнула и долго молчала, наблюдая диктора новостей на экране, – А можно спросить про твое имя? Тебя назвали Двейн потому что… темный? это о цвете кожи? Твой отец белый…

Он посмотрел на нее долгим и удивленным взглядом и явно не хотел отвечать. Она смутилась, извинилась, сказала, что не хотела его обидеть.

– Нет, ничего страшного. Извиняться не за что, – ответил он наконец, – Ты опять наводила справки про мою семью?

Она кивнула смутившись еще больше. Он вздохнул.

– Отец записал меня Двейн, потому что мама хотела назвать меня Дайаван. Впрочем, она так и называла. Все четырнадцать лет пока была жива.

– Дайаван? – тихо улыбнулась Немзис. Или Номза, – это что-то значит?

Он снова какое-то время не хотел отвечать, жалея, что выбросил веревочку в урну. Наконец вздохнул и сказал.

– Такое же как у тебя.

– Что? – сначала не поняла она.

– Милосердный. Только на Санскрите.

– Что?! – теперь она удивилась. И потерялась. И не знала, что сказать.

Они долго молчали, слушая телевизор. Потом она решилась.

– Твои родители… Как они познакомились?

Он улыбнулся глядя в свое прошлое. В историю, которую ему рассказывали много раз. И которая, как он понял однажды, была ложью. Белой, конечно. Но все же…

– Мой отец был тогда молодым миссионером в Индии. Хотел спасти мир. И встретил девушку, которая была вдовой. Знаешь, в Индии до сих пор есть детские браки, когда родители заранее договариваются о свадьбе детей. Конечно дети начинают жить вместе по достижении возраста, но она «овдовела», когда ей было лет десять. Для таких женщин, говорят, в Индии нет будущего. Считается, что они приносят несчастье. Когда мой отец встретил ее, ей было восемнадцать, он сделал ей предложение, увез ее в штаты, они поженились, она приняла христианство. По крайней мере так мне рассказали.

– Я не заметила, что ты «добрый христианин», – улыбнулась Немзис.

– Да и она-то в принципе никогда не стала. И она считала меня благословением и милосердием Лакшми. Оттуда и имя, – Он улыбнулся и чуть смущенно посмотрел на Немзис, – она тайком держала крошечный алтарь с божествами. И читала надо мной мантры. Сарасвати, чтобы я был успешен в науках и искусствах, Лакшми, чтобы у меня была хорошая память и изобилие, Ганеша, чтобы я всегда был на верном пути, чтобы всегда проникал в суть вещей и иллюзия не закрывала от меня истину. Нарасимха, чтобы ни человек, ни зверь, ни демон не одолел меня…

Он покачал головой словно подсмеиваясь над этим.

– Ну по крайней мере, – пожала плечами Немзис, растроганная его откровенностью, – ты не можешь сказать, что ей это не удалось.

– Что? – он от удивления поднял на нее глаза.

– Это была шутка, – ответила она смущенно, но вдруг после паузы добавила более уверенно, – а может и не шутка…

– Ты же сказала, что ты борешься со своими предрассудками, – улыбнулся он.

– Да… – протянула она чуть смущенно, – я боюсь, что они победили… А ты не можешь мне сказать, какие это были мантры? Я хочу попробовать…

Он вздохнул и покачал головой в изумлении.

– С таким настроем в этой конторе…

– У тебя же получается и прекрасно. И к тому же я… ухожу, – вдруг сказала Немзис.

– Что? Почему? – и Двейн внезапно почувствовал укол какого-то сложного чувства. Досада? Разочарование? Боль потери?

– В Смитсониан, – она улыбнулась, жадно впитывая его реакцию, – Я посылала научное предложение, оно выиграло. У меня теперь есть грант. Три года на научное этнографическое исследование. И на докторскую диссертацию. С января я начинаю новую работу.

– Ну что ж… э… поздравляю!... Большому кораблю… – сказал Двейн, но еще не в силах стряхнуть волну грусти, которая на него обрушилась. Немзис похоже это заметила.

– И потом, – добавила она нерешительно, – ни в какой конторе не любят отношения между сотрудниками…

Но вдруг она увидела, что он отвернулся и уже не слушает. Его глаза вдруг расширились и он подался к экрану телевизора. Но Немзис упустила момент, который привлек внимание Рейни, и теперь она не могла понять, что его так взволновало.

– Которому принадлежал этот мотель, мог погибнуть в огне, – говорил голос диктора, а в это время по экрану бежали кадры ночного пожара, – Как говорит администратор мотеля, мистер Джекдоу приехал накануне вечером и никуда не выходил, и больше никто его не видел…

Рейни выхватил телефон и набрал номер.

– Дубчек, ты смотришь новости? – спросил он чуть задыхаясь.

– Какие? – спросила она.

– Пожар!

– А, сейчас, – сказала она и Рейни услышал щелканье клавиш компьютера, – Норфолк? Вирджиния?

– Не знаю. Прямо сейчас новости по ТВ. Срочно! Имя! Предполагаемая жертва!

– Э… Вот, нашла. Франц Джекдоу… А ч-ч-что? – спросила она замедляя, делая паузу и пытаясь понять сама. Она очень хотела понять раньше, чем он ей подсказал.

– Дубчек! – и теперь он сделал паузу.

И она догадалась.

– Святое дерьмо! – прошептала она, – Джекдоу! Кавка по-чешски! Франц Кафка?!

В этот момент дверь в палату распахнулась, оттуда стремительно вышел Габриель.

– Вы еще здесь! – воскликнул он задыхаясь от волнения, – Пожар! Он узнал его!

 

Маркус лежал в тишине, наблюдая игру теней и света на потолке и бессмысленные фигуры на телеэкране. Пока не показали фото Вилли. Или Конрада. Он почувствовал, как мурашки побежали по коже. Это было фото с водительского удостоверения. Человек на фото был с бритой головой и с татуировками на шее, видимыми из под футболки. Неузнаваемый, совсем другой, но это был он.

Маркус нажал кнопку звука телевизора.

– Предполагают, что Франц Джекдоу, которому принадлежал этот мотель, мог погибнуть в огне, – говорил голос диктора, а в это время по экрану бежали кадры ночного пожара, – Как говорит администратор мотеля, мистер Джекдоу приехал накануне вечером и никуда не выходил, и больше никто его не видел. Все остальные жители мотеля благополучно успели покинуть здание…

Вошел Габриель, хотел что-то сказать, но Маркус сделал предостерегающий жест.

– Пожар начался в четыре утра и быстро охватил значительную часть комплекса. Пожарные еще работают, – продолжал диктор, – и количество жертв пока не установлено…

– Это он, – сказал Маркус, – Это был он.

И Габриель впился глазами в экран.

– Персонал говорит, что в мотеле не было дымоуловителей, – продолжал диктор, – Причины пожара пока не известны. Полиция не исключает версию поджога…

– Скажи Рейни, – сказал Маркус, но Габриель уже выскочил из палаты.

 

– Звони шефу, – только бросил Двейн, и Немзис запрыгнула на пассажирское сиденье доставая телефон.

Поставив мигалку они неслись по ночным дорогам словно огненный призрак. Лавируя на огромной скорости между другими машинами и иногда включая сирену они проделали трехчасовой путь за час с небольшим. Немзис сидела сжавшись на пассажирском сиденье вся в тревожном ожидании.

Поздний зимний рассвет они встретили в окрестностях дымящихся развалин и оцепления из пожарных и полицейских машин. Дубчек успела подъехать даже раньше. Еще раньше успел долететь приказ шефа и последовавшее местное оцепление и даже местная CSI[1] команда, а пожарные только-только закончили работу.

Рейни и Невилл показали удостоверения и включились в расследование, осматривая остатки пожарища и машину покойного, пока спасатели разбирали завалы в поисках возможных жертв. Это была простая и знакомая рутина, тщательно описанная в протоколе и так же тщательно теперь ими выполняемая. С небольшими перерывами на кофе и сэндвичи…

 Он испытал странные ощущения, когда наконец из-под обугленных обломков дома извлекли это корявое, черное и обугленное нечто, похожее на мумию с широко открытым ртом и костлявыми руками, застывшими в классической позе зомби из фильмов ужасов. На запястье виднелся закопченный ролекс, а на шее знакомая витая цепочка, тоже почерневшая и деформированная. Теперь на ней был виден и брелок.

– Что?! – спросила Джина не веря глазам, – Дарт Вейдер?! Вот урод!

Да, это оказался вполне уместно закопченный представитель темных сил, глаза которого, чуть протертые, засверкали бриллиантовым блеском. Тело сгорело почти до скелета, и только еще на животе в черной корке были видны кровавые влажно поблескивающие трещины. В воздухе разливался запах сгоревшей отбивной.

Да, конечно, сомнения еще были, и их было много, ибо инсценировать собственную смерть нетрудно, однако анализ ДНК и заключение от дантиста должны были дать ответ. И все же… Они так давно за ним охотились, что очень трудно было подавить тягостное чувство неопределенности и тревожного ожидания. И еще какие-то чувства боролись в душе. Похожие на древний глубоко зарытый ужас. Рейни испытал истинное облегчение, когда эти обугленные останки были наконец запакованы в черный пластиковый мешок. И похоже то же облегчение испытывали окружающие.

Было не понятно, то ли это вечер, то ли утро, то ли просто такой день. Было пасмурно и почти темно. Очень хотелось спать. Жесточайший драйв последних дней закончился, и Рейни вдруг понял, что с трудом держится на ногах. Он пронаблюдал, как CSI-команда водрузила мешок на каталку. Потом подошел и пронаблюдал как этот мешок грузят в черный вэн ФБР, потом отвернулся, собираясь отойти, но в это время кто-то качнул дверцу машины, около которой он стоял, и ему попало острым краем прямо по лбу. Этот кто-то начал испуганно извиняться, но Двейн даже не заметил, кто это был. Он отмахнулся и дал им знак рукой, разрешая ехать.

Водитель захлопнул дверцу с облегчением, и достал сигареты. Полицейские присоединились к нему, и Рейни тоже не выдержал, снял резиновые перчатки, и попросил у них одну. Он прикурил и пошел по территории, пытаясь стряхнуть с себя сон. Немзис увидела как он уходит, и пошла за ним, не решаясь однако его окликнуть.

По сумеречной долине плыл туман. Серые голые деревья застыли, создавая ощущение тревожного ожидания. Серая дымка висела в воздухе, уплотняясь около земли, ноги по колено утопали в этом облаке, и реальность исчезала.

Прямо за двухэтажными домиками мотеля начиналась коротко-стриженая травянистая низина и дальше лес, и Немзис видела, как Двейн вышел на этот пустырь, покрытый дымкой, и превратился в бледный силуэт, который озирался по сторонам. Вдруг поза его изменилась, что-то внезапно привлекло его внимание; он остановился и нерешительно пошел в том направлении, явно пытаясь что-то рассмотреть…

 

Их было четверо, четыре смутных силуэта около леса. Они стояли одинаково подняв руки так, словно держали в них невидимые чаши. Три фигуры стояли чуть в отдалении и были совсем слабо различимы, только видно было, что это юноша и две девушки. И ближе всех стояла женщина. Она была одета в длинное темное платье с короткими рукавами и теплую вязаную шаль. И вдруг Рейни увидел, что с ее ладони по руке стекает струйка крови, и капли капают с локтя на траву. А женщина тихо говорила что-то на незнакомом языке. И прошло какое-то время, прежде чем Рейни понял, что он узнает это лицо. По спине побежали мурашки.

И в этот момент он споткнулся…

 

Немзис шла следом и пыталась рассмотреть, что так сильно привлекло его внимание, но не могла, как вдруг увидела, что он исчез. Она тихо ахнула и бросилась в то место, где он упал в туман. Но он уже поднимался, отряхивая живот и колени, протирая глаза и странно морщась.

– Споткнулся, – сказал он смущенно улыбаясь, – Устал. Где они?

– Кто?

– Люди! Тут были люди! – сказал он озираясь по сторонам.

– Тут никого нет!

– Были же… – тихо добавил он, снова протирая глаза, – Померещилось? Надо поспать…

– Ой, – тихо воскликнула Немзис, – у тебя кровь!

– Где? – спросил он, прикладывая руку к голове и уже чувствуя, что действительно со лба в ложбину между носом и щекой затекает струйка крови.

– Ничего, пустяк! – сказал он и пошатнулся.

– Нет, не пустяк! – Немзис потянула его к машине, – срочно надо обработать!

А Двейн все еще протирал глаза от ослепительной вспышки, которая стояла в глазах...



[1] Crime Scene Investigation





Вернуться в оглавление



Profile

yeshe: (Default)
yeshe

June 2017

S M T W T F S
    123
45678910
111213 14151617
18192021222324
252627282930 

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 23rd, 2017 06:56 am
Powered by Dreamwidth Studios