Apr. 24th, 2016

yeshe: (Default)

Глава 84. Ольга

Ольга Коваленко. Много лет назад

– Певунья! – сказал отец весело, – Артисткой будешь!

– Стрекоза! – сказала мать недовольно, – Уроки выучила?

 

Чужая жизнь, чужой мир, чужое солнце. Теплое и нежное сквозь листву, как во снах Тихона.

 

Мягкие детские руки, рисующие девочку цветными карандашами. Его руки. Вернее ее, Ольги. Они пририсовывают желтую корону на коричневые волосы, заплетенные в косу…

Те же руки, листающие большую книжку с картинками – сказки, красочные, яркие с серым огромным волком и принцессой в причудливом наряде. С царевичем, который превращается в шмеля и витязем, который превращается в сокола…

Лес вокруг… Теплый, зеленый, шумящий…

Детские руки, выкладывающие в маленькую в лунку лесной земле орнамент из разноцветных стеклышек, цветов и бусинок и покрывающие сверху кусочком стекла. Потом засыплешь землей – и только ты одна знаешь место, где лежит заветный секрет… «А посмотри, какой у меня!» говорит она подружке, и чуть разгребает землю на стеклышке. И они смотрят «сокровища» друг друга и восхищаются. И кажется, что пройдут годы, и кто-то случайно смахнет верхний слой земли в этом месте, и удивится, заметив стекло и под ним красивый орнамент из цветных бус и стеклышек…

Лес за окном… Темный ночной… Лай собаки…

Собаку зовут Мулька; она большая белая с коричневыми пятнами. Добрая и хорошая. Можно таскать за уши, обнимать и повязывать бантик.

Коза Зорька привязана к колышку на лужайке. Она черная и вредная. Глаза дикие, страшные. Близко подходить нельзя – она сразу встанет на дыбы и приложит тебя своими рогами, если не успеешь убежать. Признает только мать, и только ей позволяет себя доить.

Козье молоко парное, теплое, пенистое. Процеженное через марлю. Подносишь кружку ко рту и впитываешь запах и тепло…

Куры во дворе сбегаются на зерно и на зов: «Цып-цып-цып! Цып-цып-цып!»…

Цыплята – крошечные, желтые, в решете. Мама нежно переносит их в коробку и мелко-мелко крошит им вареное яйцо. Они очень смешные – бегают, клюют, пищат и капают маленькие серые капельки.

Прятки. Около сарая с ребятами. Лучше всего бежать за сарай и за кусты. Ты все видишь, а тебя никто…

Игра в войну. Она старшая, она и командир, и разведчик…

Оленька, иди домой кушать! Мама наливает красный борщ, кладет ложку сметаны. Хлеб из магазина – только завезли. Душистый, белый, теплый, с хрустящей золотой корочкой – самое вкусное на свете!

Кино в клубе. Черно-белый экран, на нем красавица поет про улыбку, которая без сомненья, вдруг коснется ваших глаз. После кино она поет подружкам. «Ой, Олька, так здорово! И ты такая красивая, прямо как актриса!» восхищаются они.

Вертится перед зеркалом, делая лица как актриса, потом рожицы. Смешно!

Школа – большая в соседнем поселке. Сюда их привозят на автобусе, как и других ребят из соседних сел. Первый звонок, все с цветами. У нее новый коричневый ранец и новые сандалии, коричневое платье и белый фартук. В руках тоже букет цветов, а на косах огромные белые банты… Первые буквы, такие корявые, фиолетовыми чернилами…

Книги – ее новая страсть. Готова сидеть пол-ночи напролет. Записалась в библиотеку, но она такая маленькая! Она перечитала в ней все интересные книги… Иногда мать и отец берут ее в город, оставляют в юношеской библиотеке, а сами идут за покупками. Тут сплошные богатства! Знакомая библиотекарша тетя Нина показывает ей новые книжки, и она сидит с ними часами, даже забывая про бутерброды, которые ей оставили родители… Та же тетя Нина разрешает ей брать книжки с собой домой, зная, что она вернет их нескоро – в следующий приезд. Книги разные; сначала она болеет «Царьградской пленницей», потом «Одиссеей капитана Блада», потом «Таис Афинской» и рассказами Ефремова, которые ей припасает тетя Нина тайком, потом «Леопард с вершины Килиманджаро»…

 

Странные эти приезжие. В ватниках с чемоданами. Как с войны. Тетка толстая в платке, страшная как ведьма, а парни вроде ничего. Только у одного нос совсем на бок. Побили что ли? И вид как с похорон. А старший – совсем как цыган…

 

«Но бродит по свету легенда о том, что в доме том счастье живет…» поет она громко и чисто. Вокруг нее лес, и небольшая поляна. Тишина, только шум листьев в вершинах и посвисты птиц. Так хорошо в этой тишине и одиночестве. Голос ее звонкий, сильный. «Как ты здорово поешь!» говорят ей все. И пророчат карьеру певицы. Или актрисы. Она ловит эти взгляды, волнующие, тревожные… и мечтает…

 

Максимка… Такой высокий, темноволосый. Глаза большие, печальные как у коровы. Переросток и второгодник. Похоже не только в одном классе оставался на второй год, но какой красивый! Учительница молодая и та на него засматривается. А он на нее. Но когда Ольга поет, то никто не смотрит ни на кого больше… «Приходи в кино», говорит, «Сегодня про мушкетеров.» Конечно приходит. Да что там приходит – бежит в кино. На ней самое красивое платье, белое в розовых и оранжевых цветах… И мечты потом неделями – гуляешь по лесу, поешь и мечтаешь. Как он поцелует, как в кино…

 

И вдруг что-то страшное… Там в лесу. Стоит человек в тени под деревьями и смотрит. Слушает ее песню. Как будто по песне ножом ударил, все оборвалось. Она перепугалась не на шутку, бросилась бежать. Даже не поняла, откуда такой ужас. Неделю потом в лес не ходила, боялась… Но вдруг однажды пошла снова. И ноги не идут, и страх в душе такой, что не сказать, но идет… Идет на ту самую поляну… И он опять стоит там… Улыбается. Ужасная улыбка… Словно зверь… И она больше ничего не помнит, только запах… пиджак его затертый… и все так близко… и страшно… и навсегда…

 

Страшные сны… Медведица бродит за ней по пятам… Не убежать, не скрыться… Она везде; глаза огненные, дикие… Ты в лес, а она за каждым кустом, ты в подвал, а она вылезает из кадки с огурцами… Бросается, кусает прямо в живот… Просыпаешься с криком… Мать беспокойная, встает, успокаивает…

 

В бане весь пол залит кровью. Ее кровью. Она смотрит в ужасе. Это не месячные, это много-много хуже. Мать смотрит в страхе, тихо крестится. Ополаскивает, вытаскивает ее в предбанник, помогает вытереться, одеться, уводит в дом, укладывает в постель. Ничего не говорит, но все поняла. Все знает. Ночью они говорят с отцом, и она слышит их тревожные голоса. Отцовские взрывы гнева, материнские увещевания. Однажды отец все же прорвался к ней в комнату: «Говори с кем гуляла!» Сжавшись в комочек тихо отвечает: «Не хотела я…» Отец настаивает: «Говори, кто?!» Шепчет: «Николай... Не хотела я…» Мать ловит уже руку отца, занесенную для удара: «Слышишь, не хотела! Не сама она!» Отец слушать не хочет: «Откуда ты знаешь?!» Но мать не сдается: «Знаю! Не хотела. Если бы хотела, то с Максимкой бы пошла! К доктору надо!» Мать садится рядом и обнимает, гладит ее по голове, шепчет что-то утешающе. И она наконец начинает плакать…

 

Городская докторица похожа на свинью: «Ну что, нагулялась, подруга?!» Мать взъярилась: «Она тебе не подруга! И ты ей тоже! Мы к тебе по болезни приехали, а ты себя ведешь как…» Свинья отвечает злобно: «Ты мне тут не тычь!» Из-за ее спины появляется другая докторица, маленькая и сморщенная как черепашка в седых кудельках. Тихо окликает: «Сима, сходите пожалуйста в процедурный, принесите чистые зеркала! И можете идти на обед.» И свинья, которая оказалась медсестрой, покорно выходит. Черепашка в кудельках осматривает ее нежно и вежливо. Потом терпеливо ждет, пока она оденется. Назначает анализы, лекарства. Посылает свинью по каким-то делам, а мать в аптеку, которая на первом этаже. Когда мать уходит, берет за руку и говорит грустно: «Знаешь, девочка, это конечно тебе решать, но если кто это сделал насильно, то… надо бы заявить в милицию… Хотя конечно нормальной жизни в селе после этого не будет…» Она кивает и не знает, что сказать. Ей назначают процедуры – мучительные и болезненные… Через несколько дней приехали на новый осмотр, потом еще на один. На последнем визите черепашка опять послала мать за лекарствами, снова выставила свинью из кабинета и сказала проникновенно и грустно: «Знаешь, я не хочу при твоей матери. И ей это знать не надо. Но есть большой шанс, что детей у тебя не будет…» И Ольга уже понимает, что большой шанс сказано просто для надежды. Что детей у нее просто не будет…

 

Отец сам не свой, спал с лица, не хочет есть. По ночам они с матерью шепчутся о чем-то. Вернее мать шепчет, а отец молчит. Она просит, умоляет, заклинает чего-то не делать. А он молчит. Несколько раз ночью видела мужиков около дома и отец среди них. Курят, мрачно обсуждают что-то приглушенными голосами. Уходят. Под утро отец возвращается, а весь день отец опять мрачный как на похороны. Ночью мать снова умоляет его шепотом…

 

Несколько дней работала с девчонками на силосе. Большой аппарат из которого сыплется перемолотая трава. Подставляли большие бумажные мешки, наполняли, оттаскивали, ставили новый. Те, что постояли и просохли, зашивали огромной иголкой и шпагатом. Травяная пыль на всем – на волосах, на одежде, на лице. Время от времени ходили умываться и просморкаться; из носа выходила черно-зеленая грязь. «Не зашивай сразу», говорил старичок-завхоз. «Дай просохнуть, а то и загореться может». И точно – мешки стоят теплые, а некоторые даже горячие, хоть и солнца никакого нет. Потом за мешками приезжают мужики, кидают на грузовик и увозят. В тот день уже смена закончилась, они только отряхнулись и отмылись, собрались домой, вдруг услышали крики и звон. Побежали смотреть – башня силосная полыхает. Страшным диким огнем. Словно не трава, а порох. Народ суетится, пытается тушить, но куда там! Смотрела издалека в ужасе, заметила отца в толпе. Когда башня начала падать, словно ножом кто-то в сердце ударил – боль нестерпимая.

Дальше ничего не помнит. Только похороны и мать рыдает над гробом…

 

Школа, где ни на кого не хочешь смотреть. Все тебя обсуждают за спиной, а ты глазами в учебник и зубришь, потому что думать ни о чем не хочешь.

Максим уезжает. Армейские сборы. Валька провожает его. Прошел мимо, даже не посмотрел в ее сторону… Ночью исплакала всю подушку…

 

Дядя Сема, материн брат, отвозит мать в город к доктору. Вечером приезжают – чернее тучи. Потом через неделю едут в город на операцию. Неделю мать пролежала в больнице, Ольга сидела рядом, отказывалась уезжать. Потом дядя Сема привез их всех домой… Пару месяцев мать ходила по стеночке, потом стало лучше… Вдруг через год слегла и уже не поднялась. Приходил доктор, посмотрел, покачал головой… Через две недели хоронили…

 

Кладбище. Страшно, одиноко. Все разошлись, только дядя Сема и его жена тетя Валя, стоят рядом, ждут. «Пошли. Поминки начинать». Отвечает: «Я приду. Скоро». Свежая земля на могиле матери горбом. Второй горбик рядом пониже уже зарос травой – отца. Могильные плиты неправильной формы с овальной фотографией в центре. И мать, и отец улыбаются. Все разошлись, она стоит одна и не может плакать. Вдали одинокая фигура, и ей на мгновение с ужасом почудился Николай. Тот же пиджак и та же кепка. Но нет, это Тихон. Долго стоит молча. Близко не подходит. На кладбище больше ни души. Наконец не выдержала, идет к нему и кричит: «Ну что, смотришь?! Доволен?! Тоже хочешь?!» Не выдерживает, начинает бить его кулаками в грудь, как била бы Николая, что-то кричит, но слов и сама не понимает. Под конец она не выдерживает, начинает плакать, и он принимает ее рыдания и горькие слова. Принимает ее удары, раскрыв руки, словно хочет взять их все себе, наконец обнимает ее, прижимает ее к себе и ждет пока она затихнет. И по-прежнему молчит… Когда она успокоилась, посадил ее в кабину своего грузовика и повез домой на поминки. По дороге сказал:

«Что бы ни захотела, я помогу. В город переехать или поступить куда… Работу найти. Квартиру. Деньги. Все. Что надо сделаю, только скажи.»

Она горько и с ненавистью отвечает: «Чтобы я с тобой тоже?»

«Нет», говорит он. «Просто. Я в долгу. За мою семью».

«Накажи Николая!» восклицает она из сердца. «Накажи его!»

«Не могу», отвечает. «Колдун он. У него большая сила. У матери тоже, она его защищает. У меня малая, мне против них никак. Проси другое».

Она опешивает от его слов, отшатывается и видит его словно в первый раз. Выдыхает испуганно: «Отпусти меня!» Он останавливается, и это уже деревня, и ее дом совсем рядом; она бежит без оглядки…

 

Поздний вечер. Она идет одна домой. Торопится. Темно, страшно. Боится, что опять будут ждать эти. Вчера удалось убежать, а сегодня? Точно, стоят, трое. Рожи наглые, злые. Курят. Заметили ее, лыбятся: «Ну что ты от нас бегаешь? От своего счастья бегаешь!» На сей раз они ее не пропускают, один ловит ее за руку: «Ну ты хоть поговори с нами!» Другой начинает шарить по ней руками. «Отпусти!» тихо вскрикивает она. Громко кричать не хочет. Они только смеются.

«Отпусти!» властно говорит голос со стороны.

Все повернулись. Неподалеку стоит Тихон. Повторяет спокойно: «Отпусти».

«Что?! Твоя что ли?!» Злобно начинает один, и все трое сжимают кулаки.

«Моя», отвечает Тихон и даже не пытается увернуться, когда они бросаются на него, но первый спотыкается и летит с криком на землю, другие падают на него. Вопль боли и ужаса. Упавший первым с трудом садится и смотрит на свой окровавленный живот, распоротый какой-то железякой, торчащей из земли и начинает громко завывать как раненая собака.

«Уходите», спокойно говорит Тихон. «А то хуже будет».

«Ты, паскуда!» кричит один, поднимая товарища с земли, второй бросается на Тихона, но спьяну в темноте спотыкается ногой о ту же железку с размаха летит на землю и разбивает лицо.

«Ты… Ты…» воет он, зажимая рану и наконец уходит вслед за приятелями, которые медленно бредут постоянно оглядываясь и матерясь.

«Не ходи так поздно», говорит Тихон и ждет пока она дрожа и оглядываясь уходит в дом.

 

Все в селе только о том и говорят… Но при ней все разговоры затихают, и на нее всегда оглядываются. Иногда шепчут, чтобы она услышала: «Бесстыжая! От жены уводит!» Она проходит спокойно и твердо, не глядя по сторонам.

Кто бы знал, как ей эта твердость дается…

 

Снова в городе с дядей и тетей. Ходили за покупками, купили ей пальто на зиму, валенки, шапку. Потом они пошли по своим делам, а она осталась в той же старой любимой библиотеке. Тут все так же как всегда, как в мире до-того-как. Хоть оставайся на всю жизнь. Та же старенькая тетя Нина – опешила увидев ее. По ужасу в ее глазах увидела, поняла, как она изменилась. Расспрашивает, а что расскажешь?! И говорить-то не хочется. Так, бормочет нехотя… Ходит вдоль полок, листает книжки, просматривает новые или находит читанные, как старых друзей. Но ничего не берет. Уже не знает, когда приедет обратно. И приедет ли… Небольшая группа людей сидит вокруг стола и одна девушка читает какую-то книгу вслух. Сознание выхватывает: «Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня…» Замерла как приклеенная и слушала-слушала, пока не увидела дядю и тетю в дверях. Бросилась к девушке: «Что это за книга? Можно ли взять?» Нет, оказалось, что она одна и только в читальном зале. Она готова заплакать. Подходит тетя Нина, которая смотрела на нее все это время со стороны, кладет ей книгу в руки: «Это подарок. Возвращать не надо».

И чтение ночи напролет, и смех, и слезы, и полеты над ночным городом в компании кота и чудовищ, и бал Сатаны…

 

Она стоит и смотрит из леса на дом Тихона. Видит Алешу, который катается на велосипеде около дома, а потом играет на улице с котенком. Видит его мать, которая вышла и позвала его в дом. Настал вечер, пришел Тихон, пошел к дому. Но не вошел, остановился и смотрит на лес, прямо на нее. Она знает, что ее не видно, она за кустами, но он видит. Идет прямо к ней, в глазах вопрос, но сам молчит. Она тоже долго молчит, а потом срывается:

«Буду твоей служанкой, рабой, делай со мной все, что хочешь. Только хочу стать ведьмой!»

Отвечает: «Ты ведь не для добра просишь. Ты его наказать хочешь».

Она шепчет подходя ближе: «Добро, зло, какая разница! Просто помоги мне!»

Он вздыхает с напряжением: «Страшного просишь. Не знаешь, чего просишь. Как запустишь ты эту колесницу, дальше будет все страшнее. Прими как есть. У тебя все будущее впереди…»

«Нет у меня будущего. Ни прошлого, ни будущего. Ни отца, ни матери, ни мужа. И детей не будет. Доктор сказала. Какое будущее?! Вон Максимка ушел, даже не глянул…»

Молчит в ответ. Она не выдерживает снова:

«Ты ведь хочешь меня! Бери. Только научи меня, где взять силу!»

«Ее так не возьмешь… Это… Не получится…»

«Ты обещал!»

Он молчит глядя печально: «Все зло, которое ты сделаешь, ляжет на меня тоже…»

«А на кого ляжет зло, которое сделал Николай?»

Молчит. Молчит и смотрит…

«Ты обещал» повторяет она как заклинание. «Ты сказал, проси, что хочешь!»

Он качает головой.

Она бьёт его наотмашь по лицу, руку простреливает боль, и она вскрикивает, хватается за плечо.

Он тоже пугается: «Прости, я не хотел…»

Она отшатывается и убегает прочь через лес… Слезы душат, и она падает на поляне в рыданиях.

 

Она приходит через неделю. И еще. Он так же подходит, смотрит и так же печально говорит: «Не могу. Не в моей это власти. Я бы тебе свою отдал. Но не можно это. Даже если сам очень хочу».

 

Полная луна. Огромная, низкая, над деревьями. Руки голубые в этом свете. Она распустила волосы, разделась и стоит нагая на той поляне. Как Таис, как Маргарита…. Травы душистые, пьянящие, и она сама становится словно безумная от этого запаха. Хочется летать... Летать, чувствовать свободу, радость… Оставить все позади… В душе решимость. Мысленно зовет его; вся вложилась в этот зов. «Если колдун, то услышишь и придешь! Тихон!»

«Что тебе нужно от меня?» он стоит на краю поляны сзади в черноте под деревьями, и она вздрогнула на его голос, повернулась.

«Ты обещал», говорит она.

«Ты же знаешь, я тебе уже сказал…» говорит он тихо и неуверенно.

«Знаю». сказала она и пошла к нему опьянев от своей решимости.

«Не надо», еле вымолвил он. «Нехорошо это».

«Все равно все в селе уже о нас болтают».

«У меня нет того, что ты хочешь», сказал он уже почти умоляюще.

«И ты не можешь мне это дать», ответила она, приближаясь. «Ты уже говорил». Она протягивает к нему руки и кладет на грудь.»Когда сможешь, тогда и дашь. Просто возьми меня…»

Он закрывает глаза, снимает свой пиджак и кладет ей на грудь, загораживая от себя ее наготу. Она невольно отступает, смущается, обхватывает пиджак. Он заскорузлый, пропахший потом, соляркой и табаком. Наверное ни разу не стираный.

Он тихо говорит: «Если я это сделаю, ты сама мне не простишь. И я себе не прощу... Никогда...»

 

Все с ума сошли с этой американкой. Зубы лошадиные, волосы как пакля. Катается везде со своим магнитофоном. Записывает. Частушки, грустные песни, припевки, скороговорки, заговоры. Даже к ней привели: «Оля, спой!» и американке: «Она у нас лучшая певунья!» Она отказалась. Она уже видела, как эта коза с Николаем через все село как на выставке гуляет. И ничего ему не случается. А ей самой каждый день как нож острый. Хоть и хорошо, что глаза его цыганские на нее теперь даже не смотрят. Но лежишь в пустом доме, и такая тоска! Ночью глаз не сомкнешь…

 

Николай уехал с этой девицей в город. Одеты чисто, как гости на свадьбу. Видела, как мать Николая стоит на обочине и провожает машину сына с новой подругой глазами, и ох и страшный же взгляд! Мороз по коже!

 

Неделю назад ей исполнилось семнадцать, и она сидела одна во всем доме со старыми фотографиями на стенах. Ничего не готовила, никого не приглашала, и никто не пришел. Даже из подруг. Скорчившись на диване, укрылась одеялом, обняла коленки, так и просидела всю ночь. А сегодня был последний звонок, выдали аттестаты. Где-то там сейчас идет выпускной бал. Все девчонки в белых платьях, мальчишки в костюмах – танцуют в спортзале школы… Хорошо, что конец, можно уехать в город, и прощай все навек! В медицинское училище; там справлюсь. Уж точно буду лучше, чем та свинья. На доктора не знаю, наверное не смогу… Посмотрим…

Сна нет. Сидит слушая сверчка и часы-ходики. Пропели «Ку-Ку!» одиннадцать раз.

Стук в ночное окно. Испугалась, но открыла. Думала, что кто-то из школьных подруг. Но это Тихон. У него страшное мертвое лицо. Смотрит на нее в упор и молчит. Наконец произносит с трудом, губы еле шевелятся, словно с мороза:

«Ты хотела силу…»

Словно взрыв внутри. Сама помертвела, хотела прошептать, но только губы шевелятся «Да», а ни звука не может произнести. Сказала – и испугалась еще больше.

«Пошли», - говорит он.

Она выходит из дверей, он протягивает ей руку. Она берет его руку и как была в тапках и халате идет за ним по ночным задворкам. Идут долго и торопливо – на другой конец села, к дому Николая. И только подошли, как вдруг пахнуло ужасом и гарью. Дом вздрогнул, окна вылетели прочь, и пламя, дикое, страшное, адское вырвалось наружу. И вой… Боже, какой вой! Мороз волной по коже, и хочется кричать!

«Пожар!» вскрикнула она тоненько. «Ой, мамочки!»

«Да, пожар» ответил он мертвым голосом. «Ты хотела силу…»

«Там твоя мать!» кричит она в его остановившиеся глаза, глядящие в пожарище, адское пламя отсвечивает на роговице. Слышит крики на улице и треск и рев пламени.

«Да, там моя мать», отвечает он без эмоций.

«Надо спасти!» кричит она ему, тряся за грудки, словно пытаясь разбудить.

«Не спасти». отвечает он. «Ее уже нет».

«Ты не знаешь!»

«Знаю. Так ты хочешь силу?»

«Да!» отвечает она внезапно, перекрикивая рев пламени и собственный ужас. «Да, я хочу!»

«Обратной дороги нет», сказал он тем же мертвым голосом, поворачиваясь и страшным взглядом глядя прямо в глаза. «Точно хочешь?»

«Да!» отвечает она, и ужас поднимается в душе, и мурашки бегут по спине. И сама уже не уверена, и хочет убежать прочь, спрятаться, забраться под кровать. И все же повторяет: «Да, хочу».

Он берет ее руку и ножом глубоко взрезает ей мякоть ладони сбоку.

Она вскрикивает, пытается отдернуться, но он крепко держит, поднимает ее открытую ладонь, протягивает в сторону пожара и начинает говорить какой-то заговор. Кровь стекает на ее локоть, потом в подмышку, ее всю трясет, она начинает кричать: «Нет! Отпусти!» Он отпускает, но в тот же момент словно что-то набрасывается на нее, что-то огненное, страшное, как та медведица, прыгает в ее рану и бежит как огонь по всему телу… Она кричит и падает без сознания.

 

Очнулась дома в постели под одеялом, прямо в халате, трясясь в лихорадке. Рядом тетя Валя.

«Ты нас напугала!» говорит она, трогая ее лоб. «Пропала. Простыла что ли?»

Но она снова уплывает в сон-забытье и уже ничего не слышит… Маленькие цыплята бегают в лукошке и пищат… Кошка выбегает из сарая, в зубах мышь… Садится и начинает ее есть… Мышь еще шевелится…

 

Тетя сидит рядом, кладет мокрое полотенце на лоб, рядом с ней доктор… Снова забытье…

Снова очнулась, утро, светло. Солнце играет на занавесках. Тетя наклоняется к ней, гладит по голове:

«Ну как ты? Получше?»

«Да», пытается сказать она.

«Ну напугала ты нас…»

Она ставит около кровати табуретку, на нее тарелку манной каши с золотым кружком расплавленного масла в середине. Сама садится на стул рядом:

«Оля, ну сколько раз я тебе говорила! Давай переедешь к нам. Дом продадим, хоть какие-то деньги у тебя будут. В город переедешь учиться. Свет клином не сошелся на этом месте».

Она садится в кровати, чувствуя тошноту и слабость, и видит как вокруг головы и плеч тети разливается нежное зеленовато-голубое свечение. Тетя кладет ей на колени доску для раскатки теста и ставит на нее тарелку, дает ей ложку: «Покушай. А то вон исхудала как! Сейчас чай принесу».

Она берет ложку и видит свою ладонь с подживающей раной…


Вернуться в оглавление

Profile

yeshe: (Default)
yeshe

July 2017

S M T W T F S
      1
23 45678
91011121314 15
16171819202122
23242526272829
30 31     

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 07:20 am
Powered by Dreamwidth Studios